Книга Еретики, страница 21 – Максим Кабир

— Извините, я нарушу ваш покой… вас не было на завтраке…

Подумалось: эти ногти в трапезной испортили бы аппетит кому угодно. Даже Тетерникову.

— Я хотела поздороваться с вами. — На самом деле все, чего хотела Прасковья, — убедиться, что игуменья не прячет в обители антиреволюционный элемент. И она в этом убедилась. — Ну… я пойду…

Из пещеры, образованной куколем, раздалось еле слышное бормотание.

— Что, простите?

— …алой… ибер… йа!

— Я не понимаю. — Прасковья приблизилась к черной фигуре. — Вам чем-то помочь?

Сестра Геронтия вскинула голову и сцепила пальцы на предплечье Прасковьи. Та лишь пискнула от неожиданности. Из-под куколя выглядывало желтое лицо живой мумии. Кожа, растянутая на черепе, настолько тонкая, что сквозь нее просвечивались кости. Запавший рот. И безумный глаз в засохшей слизи. Второго глаза у схимницы не было. Прасковье померещилось, что выскобленная глазница заполнена дохлой мошкарой.

— Ты пахнешь смертью, — сказала старуха.

Прасковья попыталась высвободиться, но жесткие пальцы вонзились в кожу. Ногти клацнули об пол. Схимница поднесла к лицу кулачок с четками и потерла костяшками щеку. Лишнее движение могло порвать эту ветхую кожу.

— Ты уже познакомилась с ней?

— С кем?

Глаз сестры Геронтии скосился, словно она высматривала что-то за плечом Прасковьи.

— Она ходит по звездам. Ее чрево плодородно, ее поцелуй ты никогда не забудешь. Прими ее постриг, пахнущая мертвыми. Она тут. Она пришла ночью с рогатым проказником, с голодным озорником, с одним из тысячи. Она выбрала нас, потому что эта земля смердит, как ты, — кровью! Раздвинь перед ней свои ляжки, ия!

За спиной ошеломленной Прасковьи застучали подошвы.

— Отпустите ее! — Игуменья хлопнула сестру Геронтию по руке. Шишковатые пальцы разжались. Матушка Агафья взяла Прасковью под локоть и выволокла из комнаты. Напоследок Прасковья оглянулась. Схимница приняла прежнюю позу. Лицо, укрытое куколем, руки, перебирающие четки. Потом старуху пожрала темнота.

— Не стоило вам тревожить ее, — строго сказала игуменья, спускаясь по лестнице. У выхода караулила безмолвная сестра Дионисия.

— Она говорила о какой-то женщине… — Прасковья помассировала предплечье. — Кто-то пришел ночью…

— У сестры Геронтии помрачен разум. Она не знает, что говорит.

— Но вы держите ее там…

Прасковья и настоятельница вышли на улицу. Дионисия захлопнула дверь и провернула ключ в скважине.

— Послушайте, девушка в штанах. — Голос матушки Агафьи вибрировал от негодования. — Вы можете социализировать наших лошадей, забрать колокол, устроить здесь лазарет или цирк, даже отменить нас. Но вы не можете указывать, как нам следует верить.

— Это — не вера, — отчеканила Прасковья. — Это — издевательство над старым, больным человеком.

— Сестра Геронтия счастлива. Она вместе с Господом. А я — ее дочь и опекун.

— Дочь… — вымолвила Прасковья.

— Я знаю, что для нее лучше. А для вас будет лучше на сегодня закончить работу. Мы готовимся ко сну. Сестра Дионисия…

Игуменья зашагала по сумеречной галерее. Великанша шла за ней тенью. Вновь, как вчера, пустел двор, но Прасковью не покидало дурное ощущение чужого присутствия, внимательных взглядов из закутков.

— Ладно, — сказала она себе. — Разберемся.

Она поднялась в келью и, не раздеваясь, села на лежанку. Перед глазами мелькало калейдоскопом: потолочная роспись с монголами, отшельница в сыром склепе, мыши на кухне. Прасковья мысленно рисовала покинутые сестрами помещения. Библиотеку, трапезную, церковь. Шорох в темноте. Искаженные лики святых. Путаницу коридоров.