Онлайн книга «Еретики»
|
Наш шаг. Мы из хижин, Из шахт. А вы не покаялись! Ваша вина! Греми, апокалипсис, На все времена! По сердцу трещина От штыка. Красноармейщина, Штык втыкай! Лучше помереть в бою, Чем быт! Вместо «баю-бай» пою: Бою быть! Тетерников резко встал и зашагал взад-вперед, так что Прасковье приходилось крутить головой. Музыка гремит, Аж в ушах темно. Музыки лимит — семь нот. До-сви-дания, старый мир. Ре-волюция, до-ре-ми. Ми-ру старому срок до утра. Фан-фары! Ур-ра! — Монашек разбудите, — сконфузилась Прасковья, но вдохновленный стихотворец не услышал ее. Злое времечко, Пощади! Люди — семечки Площади. Площадь — подсолнух. Поле — мир. Из будней сонных Масло жми! Тетерников замолчал и посмотрел на Прасковью торжественно. — Ну… — сказала она. — Это было громко. — Наша поэзия будет оглушительной! — Ваша? — Поэзия русского футуризма! — Я только не поняла про уши. В ушах всегда темно, но не от музыки же. — Это образ такой. И вообще стихи — из ранних. Я сейчас иначе пишу. Послушайте. — Викентий. — Прасковья вгляделась в ночь. — Хруп! — воскликнул Тетерников. — Пурх! Элохим льет алого льна лье! Или снегогость метелистый? Хруст пург, текелели. — Викентий, — перебила поэта Прасковья. Ее устраивали Некрасов и Фет, местами — Надсон и Демьян Бедный. Но от всяческих Маяковских начиналась мигрень. — Вам не понравилось? — огорчился Тетерников. — Очень понравилось. Но только что кто-то вышел из монастыря. — Монашка? — Тетерников подхватил винтовку. — Похоже на то. Они выскользнули из тени и пересекли двор. Дверь в воротах была открыта. За куртинами дул порывистый ветер, и никого не было в поле, на тропе или у теплицы. Прасковья кивнула на протоптанную вдоль стены стежку. — Что у вас там хрустело? — поинтересовалась шепотом. — В стихе. — Пурги, — ответил автор так же шепотом, поставив ударение на первый слог. — Как пурга, но во множественном числе. — А чего она хрустит? Пурга шелестит, воет… — Вот тут вы ошибаетесь… — Тс-с! Они замерли у гнущихся на ветру деревьев. По небу быстро плыли облака, то скрывая луну, то вновь выпуская ее на свободу. За деревьями лежало кладбище. Горсть растрескавшихся плит и гниющих крестов. Листья летели к соглядатаям, как крошечные ладошки. Ветви, словно лапы вурдалаков, тянулись к праху. Вылезший из чернозема корень черешни показался Прасковье засушенной человеческой кистью, ведьминой рукой славы. На кладбище кто-то был. Человек, стоящий по-собачьи возле одинокого склепа. Прасковья и Тетерников обменялись взглядами и двинулись вперед. Луна осветила сгорбленную спину, подрясник. — Эй, вам плохо? Инокиня обернулась. Прасковья узнала молодую сестру Феофанию. Каштановый локон волос выбился на лоб. Выражение лица под вуалью полутьмы изумило Прасковью. В нем не было ни капли смирения. В нем читался экстаз. А эти приоткрытые, припухшие губы, эти блестящие глаза! — Мне хорошо, — сказала сестра Феофания, вставая. Поправляя одеяния, она задержала руку ниже живота. Облизнулась и посмотрела на Прасковью с вызовом. — Ангелы велели мне навестить сестру Ефросинью. — Монашка потрогала перекладину ближайшего креста. — Такое иногда случается. Но тут ужасный ветер… я упала… — Идите к себе, — сказал Тетерников. — Нечего бродить ночью самой. Сестра Феофания подобрала подол подрясника и ретивой козой упрыгала в темноту. |