Книга Щенок, страница 35 – Крис Ножи

На краю стиральной машины надрывается «Нокия», из хриплого динамика читает рэп Эминем — Дане больше нравится часть с Рианной, онадаже немножечко подпевает на ужасном английском, покачивая бедрами и расправляя пальцами крупные кольца локонов: just gonna stand there and hear me cry? Дана поворачивает голову, и рука сама тянется к шее. Там, за ухом, на распаренной коже багровеет воспаленный жгут.

Мразь.

Его тогда был автомобиль или нет? Страх снова рождается под ребром, царапает стенки желудка когтями, собирая в маленький и ледяной мешочек, внутренности обращаются в желе. Может, и не ходить никуда? Остаться дома, закрыть двери, запереться, навсегда замуроваться в квартире? Если он сейчас под окнами, заглядывает в окна кухни, скалится? Дана давит страх животной, выношенной ненавистью, грудь вздымается высоко, и она поясницей упирается на стиралку, чтобы выстоять.

Я тебя не простила.

Я хочу твоей смерти.

Я бы тебя не просто убила.

Я бы тебя отравила, накормила битым стеклом, кровь бы пошла горлом вместе со рвотой, ты бы хватался за шею, задыхался — как я задыхалась, мразь! — из лощеных брюк в ботинки потекло бы вонючее дерьмо, ты, великий и ужасный муж, захлебнулся бы собственными кишками и превратился бы в кучу гниющего мяса.

Будь во мне силы, ты бы уже сдох.

Дана ведет плечом, ее передергивает. Выдохнув снова, она выходит в комнату, пальцы касаются выключателя, распахивает шкаф. Нужно забыть о нем, как забывают о кошмаре утром, — он останется в своем городе, а она спрячется здесь, дома, нет, не спрячется, она постарается жить. Дана втягивает носом воздух, задерживает дыхание, чтобы не расплакаться. Страх смешивается с ненавистью в страшный черный вихрь, и Дана прижимается лбом к прохладной двери шкафа. Долго это продолжится? Долго бояться тени? Долго представлять перед сном, как он издыхает? Представлять этот влажный, булькающий звук, последний хрип? Представлять, что она физически сильнее, что она тоже в моральном праве — опьянеть от безнаказанности, почувствовать, как ведет голову от власти над его жизнью, хоть разочек встать с ним вровень? Наступить каблуком на горло и давить, чувствуя хруст гортани, увидеть, как гаснет взгляд, как сменяется ужасом надменная ухмылка!

Нет, Дана, конечно, не такая — и ни с кем и никогда, кроме него, ведь он практически уничтожил в ней человека, практически убил, неужели Дана не заслужила людской справедливости? Не по суду, по-честному,чтобы он тоже узнал, каково это — когда близкий человек стоит над тобой с ножом? Может быть, нет никакой кармы и божьей длани, может, и закона нет — ни высшего, ни человеческого, и зло всегда побеждает, загоняет добро в гроб и живьем хоронит? Если над ним никакого закона нет, значит, над Даной тоже, значит, она так же, как и он, может?

Усмешка кривит губы.

Хороший настрой для клуба.

Пальцы бегут по вешалкам, Дана снимает платье. Хочется быть красивой. Вот самой красивой, чтобы показать, что в тридцать четыре — она еще вообще ничего, даже очень ничего! Стройная, даже худенькая, пусть с маленькой грудью, но в целом-то ничего, а? Только волосы, кажется, сыпятся уже, да и спать в десять вечера уже просится, ну, Оля, блин, как че придумает… Дана подкрашивает губы бледной розовой помадой, поправляет кудри, осматривает себя — ну, нормально. Кости бедер выпирают немного, но в целом нормально, а? Не мышь ведь я? Хватит трястись! Хватит о нем думать — о себе надо! Дана жмет на атомайзер изумрудного флакона Tom Ford, вдыхает душистое облако. Это подарок папы, привезенный из-за границы, и духов осталось совсем немного. Вот из-за чего горевать нужно! К черту все! Может, даже выпью! Может, даже парня найду на вечер, может, даже молоденького совсем, чтобы лет тридцать, нет, двадцать пять! Хватит! Мой дом — крепость, и монстров под кроватью нет!