Книга Сводный дядя, или Р̶а̶з̶м̶е̶р̶ Возраст имеет значение, страница 33 – Рика Лав

«Держись, маленькая. Я еду. И я уже никогда не отпущу тебя, если ты меня простишь».

Сознание возвращалось урывками, пробиваясь сквозь плотную, ватную пелену.

Сначала — запах. Резкий, антисептический.

Потом — звук. Равномерное, навязчивое попискивание где-то справа.

И наконец — боль. Не сильная, но со вспышками в виске и в боку.

Веки словно свинцовые. Я с трудом приподнимаю ресницы, и мир предстает размытым пятном: белый потолок, капельница, от которой тянется тонкая трубка к моей руке.

Где я? Что случилось?

Я пытаюсь сглотнуть, но во рту пересохло. Слабый стон вырывается из горла сам по себе.

И тут — прикосновение. Чье-то большое, теплое, грубоватое прикосновение к моей руке. Осторожное, почти благоговейное. Пальцы мягко сжимают мои, и это единственная точка опоры в этом плывущем, болезненном мире.

«Михэль…» — это даже не имя, а всего лишь выдох, шелест, сорвавшийся с пересохших губ. По щеке скатывается предательская, горячая слеза.

Он здесь. Он пришел.

Я из последних сил поворачиваю голову на подушке, ищу его взгляд, его суровое, любимое лицо.

И замираю.

Возле кровати, склонившись, сидит не Михэль.

Мой папа.

Его могучая, всегда такая надежная фигура сгорбилась, будто под грузом невидимой тяжести. Лицо осунулось, посерело, а на висках, которые я всегда помнила лишь с легкой проседью, теперь лежали настоящие седые мазки.

Он смотрел на наши сплетенные руки, будто не видя их, а его собственные пальцы слегка тряслись.

— Папа… — это уже более прозвучало громко.

Он вздрагивает, словно от электрического разряда, и его взгляд поднимается на меня. В его глазах — столько облегчения, страха и бесконечной нежности, что у меня снова подступают слезы.

— Дочка… — его голос звучит сдавленно и тихо.

Мы просто смотрим друг на друга сквозь пелену слез. Все слова кажутся такими ненужными и такими сложными.

— Прости меня, папа, — наконец выдавливаю я, и голос срывается на полуслове.

Он качает головой, его большая рука сжимает мою еще крепче.

— Тебе не за что извиняться.

— Нет, — настаиваю я, а ком подкатывает к горлу. — Я так… так много лгала тебе. Я не хотела, честно. Я думала, что поступаю как лучше… Прости меня.

Он не говорит больше ни слова. Он просто наклоняется и прижимается лбом к моей руке, и я чувствую тепло его кожи, легкую щетину наего щеке. А потом он целует мою ладонь — отцовский прощающий поцелуй. Мои слезы текут ручьем, пропитывая подушку.

— Михэль мне все рассказал, — тихо говорит он, так и не отпуская мою руку. — Не злись на него за это. Мне… мне очень жаль, что тебе пришлось переживать все эти решения одной. И… — он выпрямляется, и в его глазах, рядом с любовью, появляется знакомый стальной блеск, — я хочу, чтобы ты знала — я бы поддержал любое твое решение. Любое.

Он делает паузу, а я уже готова утонуть в волне облегчения.

— Кроме стрип-клуба, Лилит. Прости, но это уже слишком.

Я тихонько фыркаю, и смешок смешивается со слезами. Щеки пылают. — Прости, пап. Я сама не рада этому поступку. Но могу тебе поклясться — я действительно только танцевала. Это… это то, что я люблю. И я так хотела заработать денег сама. На свою студию.

Отец качает головой, смотря на меня с горькой нежностью.

— Глупая моя малышка. Я бы дал тебе любые деньги на твою мечту, снял бы последнюю рубашку ради своей дочурки. А вся эта история с универом? Ну почему ты не сказала, что эта специальность тебе не нравится, а?