Книга Бьющий на взлете, страница 27 – Илона Якимова

Плеснул в кофе молока — цвет напитка почти не поменялся — потянул с общей тарелки себе прошутто. Поверх смартфона поинтересовался:

— Чем планируете заняться? Шоппинг, встречи, пляжи, местные красоты? Добью пару страниц и буду готов сопровождать…

— О, не знаю пока. Надо спросить Аниелу. Кажется, она хотела маску — раз уж ты заговорил про шоппинг. И катер, если не гондолу, чтобы покататься.

Мать и сын перебрасывались репликами, изучая в сети каждый свое, но внимания матери в большей степени хватало еще и на сына.

— Знаю одну лавку, вчера видел в Каннареджо. Годнота, аутентичность, никакого пластика. Даже мне понравилось. Правда, цены конские, и такая лютая бабка за прилавком…

— Зайди туда в велотрусах.

— Что? — Ян осоловело оторвался от пролистывания новостной ленты.

Пани маменька безмятежно разглядывала в планшете очередную этрусскую вазу:

— В велотрусах, говорю, зайди. Скидку дадут.

— Ты меня до конца жизни троллить будешь этой историей?

— До конца моей, вероятно. Ибо ты был очень убедителен в этой истории, мой дорогой. Трогателен, я бы сказала.

Не чувство юмора, а моденский бальзамический укус многолетней выдержки, дорожающий с каждым годом. Пить это невозможно, но как приправа бесценно.

— Как будто в других историях я был менее убедителен…

— И то верно.

Вот уже и седой. Когда ты седая, это печально, понятно, но осознаваемо, а когда твой сын седой… Нельзя, нельзя, думала пани Зофья, жить жизнь своего ребенка, есть его, иметь его, воспринимать его как субстрат. Это мы субстрат для них самих. А он седой. И девочка у него хорошая была, видела однажды, но и ту прогулял, похоронил, и надежды на нового внука тоже не оправдались. В пустоту ведет ветвь ее смоковницы, какая жалость… и перевела глаза на Аниелу, выползшую сей момент из отеля, плюхнувшуюся к ним за столик. Внучка была хороша собой — что не удивительно — и пуста, словно раковина моллюска, в которую забыли вложить песок для жемчуга. Инородноетело должно быть в нас, чтоб нарастить на него сокровище, а эта всё получала сразу, с рождения на готовом. Кому другому тут бы и расцвесть, но дева получилась темперамента и легкомысленного, и истерического — к двадцати годам ничего толкового даже в плане начинаний в ней видно не было, хотя мозгами Господь не обидел. Но, может, оно и хорошо, страданий для самосовершенствования пани Зофья внучке определенно не хотела.

Зевая, сероглазая дева угнездилась меж родичей и вытянула из заднего кармана джинсов смартфон в тот момент, когда старшее поколение отложило гаджеты. Приняла от отца чашку кофе, цапнула с тарелки пармезану.

— Ба, доброе утро. Пап, привет. Я нашла тут, смотри, катерок по островам…

Нашептала нелегкая. Катерок по островам совершенно не выходил в планы Грушецкого, оттуда как раз прибывшего. Родственное общение несет свои отягощения.

— А ничего менее попсового нет? Исключительно ради нашей встречи?

— Ну, тебе, великому путешественнику, и нет, — не осталась в долгу дочерь, — я тебя и не зову, одна поеду.

— Кто бы тебя отпустил одну…

За себя не боялся совершенно. Баг системы состоял в том, что теперь он сходил с ума за близких, панически боялся за женщин рядом с собой, ощущая себя приносящим несчастье, ощущая в себе корень проблемы. И, в общем, был не так уж не прав.