Книга Немного любви, страница 75 – Илона Якимова

Ян Грушецкий обернулся уже с порога, повел плечом…

— Патологическое у тебя стремление, Новак, лезть в личную жизнь насекомых.

И улыбнулся.

В вечернем свете фонарей тени тянулись вверх, танцевали, приплясывая, удлинняли руки и ноги прохожих, и все люди казались насекомыми. Пары — сцепившимися комарами-долгоножками, одиночки — чем бог пошлет. На снег синими силуэтами падали контуры округлых дрозофил, перетянутых в талии ос, упорото прокладывающих тропу муравьев. У некоторыхперсонажей, по примеру полотен Арчимбольдо, лицо и плоть составляли не груды плодов, но сгустки шевелящихся, жрущих друг друга двукрылых тварей. Ян жмурился и мотал головой, но развидеть это не помогало. Он блуждал от фонаря к фонарю до самого Карлова моста, и его качало, или же это ветер качал фонари. На мосту рука все же нырнула за борт куртки за смартфоном. Новак трехнутый, это ясно. Надо поговорить с Элой, чтоб сказать Новаку, что он трехнутый, только и всего. Это не может быть она, она может быть в опасности. Что если она и сама в западне? Надо выманить Элу из логова ее самой, спасти… Да нет, это бред какой-то. Да, у нее к нему счет на километры, за все те годы-то намотала, но — к нему самому, и не настолько же! Он знал ее хорошо, она не смогла бы убить вот так хладнокровно беременную женщину. Да ни одну женщину вообще не смогла бы убить! Пусть расскажет ему, пусть четко скажет, что там было, в тех трех случаях, которые ей приклеивает Новак… и откуда у Наталки взялось кольцо. Но Эла, скорее всего, и разговаривать не захочет, не то что вернуться в Прагу. И заставить ее невозможно, чтоб не спугнуть. Может, оно и к лучшему. Может, следует оставить все как есть, теперь, когда прошлое похоронено.

Был номер, взятый у Новака. И была только одна попытка.

Выдохнул. Набрал. Услышал голос.

— Дарлинг… нам бы поговорить.

И, только сказав, понял, как пусто все эти годы звучало обращение в применении к кому-либо, кроме нее.

В автобусе трясло, Элу лихорадило. За руль садиться она побоялась. В таком состоянии езды ей до ближайшего столба. Не то чтобы это пугало, но не так глупо же… И, собственно, она совсем не понимала, зачем возвращается в Прагу. Грушецкий в Праге. Опять. Зачем? Ей хватило той, единственной встречи. Снова ему оказалось достаточно буквально трех слов, чтоб вынудить ее добираться к нему через полстраны. Как и всегда, новая встреча закончится ничем, ясное дело. И все же она дремлет в автобусе, привалившись к стеклу головой, безжалостно замерзая, потому что ничто не греет ее в последние двое суток.

Послерождественская Прага лежала в белом, типичная женщина Альфонса Мухи, с равнодушным лицом раскинувшись на постели из снега. Как черные старые кости, выступали сквозь нежную белую плоть кровли, углы домов, кованные прутья оград. Потому что Прага всегда — смерть, просвечивающая сквозь жизнь, безумие, сформированное логикой. Ян ждал у стены Джона Леннона, где же еще, это же Ян, яркое кровавое пятно на фоне буйного граффити, черная с проседью голова. Выглядел он не блестяще — устало и настороженно. В общем, не так выглядел, чтобы это обещало ей хоть малую долю счастья. Коснуться хотелось немыслимо, но не сделал ни шага, ни жеста навстречу. Потому и не шевельнулась сама.