Книга Немного любви, страница 77 – Илона Якимова

— Куда ты хочешь?

Вопрос сбил ее с толку: а что, надо еще и хотеть? С каждым шагом она все больше ощущала бессмысленность и своего приезда, и этой встречи.

Ян не знал, за что хвататься — в метафизическом смысле, потому что физически хвататься за женщину не хотелось никак. Он поражен был, увидев Эльжбету, она стала совсем другая. В той, прежней, виденной месяц назад, были отчаянье, одиночество, злость и боль, которые она щедро на него вылила — заслуженно или нет, тут уж другой вопрос. Но эта… Эта, новая, была не просто холодна и полна достоинства, так умела, он помнил, и прежняя. Нет, в новой было нечто ощутимо чужое — настолько, что не мог заставить себя предложить ей руку. Новая излучала опасность и силу, была чужда и спокойна. С каждым шагом он думал о том, во-первых, что Новак точно ошибся, и, во-вторых, что явная бестактность была звать Элу в Прагу, да вообще о чем-то спрашивать, как-то беспокоить. Впервые с болезненной отчетливостью осознал он, что слил драгоценное время, он, любивший позволить Хроносу все устроить самостоятельно, залакировать его, Грушецкого, косяки. Раньше было все просто или очень просто: накосячил, свалил, выждал, через какое-то время вернулся, улыбаясь, «я делюсь с тобой своей жизнью как с другом» — тебя простили. А тут не сработало. Тут время углубило водораздел, о чем Эла четко и сказала ему только что. И он никак не мог начать спрашивать ее о том, зачем звал, пока она молчит с такой интонацией — это бессмысленно. Надо разговорить, растормошить, но как? Остановился и спросил при входе на Град:

— Куда ты хочешь?

Белое лицо, темные провалы глаз на нем. До чего же она красива.

— А что, надо еще и хотеть?

— Так, пошли к Рожмберкам.

У Яна спрашивать бесполезно, откуда он знает, что таится за каждым углом — особенно в месте, где никогда не был или бывал редко. Пространство говорит с ним, подвластное номаду, как марлину подвластна вода. Если рассмотреть его кровь, там только одна шестая окажется приличной польской, а остальное доберут гунны, кентавры, скифы, лесные люди, птицы небесные, истаявшие в сини небес. Он весь — стремительный дух, летящая стрела, перед ним расступается материя, сама собой подсказывает ему, что где лежит, что где расположено, где найдется интересная фишка, проулок, каварна. Движением фокусника он направил ее в кафе возле дворца Рожмберков, здесь окутал их теплый воздух пекарни, и упоительно пахло кофе, корицей, ванильным кремом, ореховой выпечкой, трдельниками, карамелизованным сахаром. Толстая милая пани за стойкой насыпала коричных сердечек на пену капучино. Очень странно было сидеть с ним за столиком, — словно при монтаже вырезали бракованную часть ее жизни, — видеть, как он улыбается. Не было этих мертвых лет. Но как быть с тем, что теперь у нее внутри?

С Наталкой они сюда не дошли, не успели, хотя он давно приметил это место, еще в прошлый приезд. И больше ни с кем сюда уже не придет. Очень странно было ощущать с ними сейчас третьей за столиком тень мертвой, ощущение жалило в то место, где обитала душа. Сердце поэта, ну, вы поняли. И не вмещалось в голову, что вот эта женщина напротив и обратила в тень его любовь, планы на счастливую жизнь, его нерожденное дитя. Ян Грушецкий терпеть не мог, когда у него отнимали счастье. Но сейчас, глядя на нее, не верил ни в какие россказни энтомолога. Просто очень чужая, очень одинокая. После кофе ей ощутимо полегчало, и двинулись дальше. Нужные слова опять не сорвались у него с языка. Надо, чтобы она поверила, поверила ему — любой ценой.