Книга Стигма, страница 190 – Эрин Дум

Мне было не по себе. Как вести себя с человеком, который видел меня уязвимой, особенно если этим человеком был Андрас?

Более того, его поведение отзывалось в моей душе непонятными всполохами света, рождавшими приятное чувство покоя. Есть что-то… привычное в исходившем от него аромате, который я теперь узнала бы среди тысячи других, и что-то нелепое, сокровенное и подлинное в легкой дрожи, пронизывающей мою грудь при мысли, что он здесь.

В Андрасе было что-то притягательное, от чего с убийственной сладостью сжималось нутро. Вот бы он еще чуть-чуть побыл со мной…

Я стиснула зубы, чтобы не показать ни одну из своих несуразных трещинок, и нервно сглотнула. Впервые мне захотелось убежать от себя, что-то сказать, заполнить тишину.

Неожиданно это сделал он.

– Где твой отец?

Я резко повернулась к Андрасу. Он прислонился к стене, скрестив руки на груди, и окидывал взглядом комнату, словно гепард во время охоты, словно он только что не задал мне очень личный вопрос. Я слишком хорошо знала этого парня, чтобы не понимать, что он нагл, как сорока, но в его тоне я уловила ноты, созвучные моей боли, глухой отзвук понимания.

Я никогда не прогибалась, никогда ни перед кем не вставала на колени, но теперь я чувствовала, что очень устала и больше не могу нести на себе даже тяжесть собственной гордости.

– Где-то в Австралии. Со своей семьей.

– Он знает, что происходит?

Нет, наверное. Хотя, зная маму, все это несложно себе представить.

– Он… с нами не общается.

Чуть наклонив голову, Андрас рассеянно разглядывал шкаф. Как и всегда, он был красив. И как всегда, имел вид бесстыдника, изгнанного из Эдемского сада за то, что он имел наглость утверждать, будто видел сады и получше, но умел, когда нужно, скрывать разочарование за непроницаемым взглядом.

– Ненавидишь его?

Этот вопрос прозвучал на октаву ниже. Я отвернулась от Андраса и уставилась на свое искаженное отражение в стакане, сжимая его пальцами.

– Нет, – тихо сказала я.

Это правда. Мне следовало бы презирать отца за то, что он так поступил с мамой, и винить его, но я этого не делала.

Я не обижалась на него, у меня к нему вообще никаких чувств нет, я никогда о нем не вспоминала. Возможно, в этом и заключалась самая жестокая месть.

Я представляла его себе испуганным пареньком, слишком маленьким и незрелым для серьезных жизненных решений, а не монстром, который от меня отрекся. Да, у него своя семья, но со временем я поняла, что связь между родителями и детьми – это нечто сложное.

Нет, я ничем не пожертвовала бы ради него. И ничто не привязывало меня к нему, даже ненависть.

– Им было по семнадцать, когда моя мама забеременела, – тихо пробормотала я, не понимая, зачем это говорю. Слова вырвались из меня сами по себе, побуждаемые чем-то, что, казалось, мне не принадлежало. – Он… испугался. Они даже еще не закончили старшую школу, и он не хотел становиться отцом. Жизнь – одна из тех вещей, которые случаются с тобой, когда ты меньше всего этого ждешь, – заметила я с ноткой сарказма, потому что именно так он, должно быть, подумал, когда я появилась на свет. – Он оставался с ней на протяжении всей беременности. Поддерживал ее, в том числе и финансово, привез в больницу и следил за тем, чтобы у нее всегда имелось все необходимое, обеспечивал комфорт. Через несколько месяцев после моего рождения он уехал в Англию, чтобы продолжить учебу.