Книга Стигма, страница 192 – Эрин Дум

Поначалу любовь – нечто столь маленькое и незначительное, что ты не замечаешь, как впускаешь ее в себя. Она милая, как щенок, но потом вырастает и заглатывает тебя всю целиком, и у тебя нет сил защищаться, потому что у нее глаза того, кого ты любишь, и она уже забрала у тебя все, даже промежутки между вдохами и выдохами.

Мама лелеяла ее в себе многие годы, делилась с ней своими мечтами, песнями и надеждами. И когда она отвернулась от нее, у нее ничего не осталось.

– Почему ты не попросишь у него помощи?

Я встретилась с Андрасом глазами. Он снял куртку. Рукава рубашки были закатаны до локтей. Я смотрела на него с горькой искренностью, которой меня научила жизнь.

– Потому что тому, кому ты не нужен в радости, ты не нужен и в горе.

Нет, в моем взгляде никогда не будет очарованности, мечтательного желания найти сказку в чьих-то глазах. Я научилась ничего не ждать, не истекать кровью от сердечных ран, а зашивать их, чтобы ничего не чувствовать.

– Он не собирался нам помогать. Он ничего ради нас не сделал. И перестал присылать деньги, когда узнал, что мама тратит их на вещества.

– И несмотря на это, ты на него не злишься… – Андрас пристально посмотрел на меня, как будто я была нелогичным созданием, поведение которого выходит за рамки общепринятого поведения.

– Злятся те, у кого на это есть время, а у меня его никогда не было.

Жизнь порой не оставляет места для ненависти или жалости к себе.

Да, многие живут в счастливых полных семьях, но это не моя история.

– Мы любим так же, как любили нас, – призналась я, – и ненавидим так, как нас научили ненавидеть.

Я знала, что не изменюсь. Я с недоверием относилась к мужчинам. Для мальчиков моего города я стала главным персонажем жестокой игры, если не сказать – кровавой бойни. Надо мной насмехались, меня сторонились, жалели или вожделели – в зависимости от обстоятельств. В их глазах я была неопрятным, мрачным созданием, беспризорным подростком в несвежей одежде, чья мать, видимо, продавала себя за полтаблетки в грязном углу под мостом.

В моей жизни только один человек смотрел на меня совсем другими глазами: племянник Тома.

Его звали Мэтью. Он приехал в наш город, потому что за лихачество на машине одноклассника его отстранили от занятий, родители сильно на него разозлились и отправили в ссылку к дяде. Он прожил у него несколько месяцев, время от времени заходя в казино, где я отчаянно пыталась заработать несколько банкнот, убирая со столов и намывая пол в коридорах. Мне тогда исполнилось семнадцать.

Я помнила его карие глаза, его запах – смесь крема для бритья и сладкого пота, его торопливые, теплые руки.

Когда он прикоснулся ко мне в неоновом свете туалета с голыми стенами, я закрыла глаза и представила, что я – это не я.

Что эти ладони, огрубевшие от зернистого дешевого мыла, которым я, сдирая кожу, натирала руки после того, как убирала мамину рвоту, не мои. Это не от меня пахнет лекарствами и чужой страшной болезнью, которая в каком-то смысле заражала и убивала и меня тоже.

Я не разрешала Мэтью трогать грудь: боялась, что он дотронется до шрама под ребрами, что равносильно прикосновению к душе, а в тот момент мне не хотелось думать о незаживающих ссадинах, которые обязательно напомнили бы, как мне плохо.

Однако он несколько раз спускался ниже.