Книга Простить, забыть, воскреснуть, страница 109 – Аньес Мартен-Люган

Стены украшала впечатляющая коллекция венецианских масок. Были среди них женские – принадлежали ли они Элене? – богатые на детали, украшенные камнями, перьями, позолотой. Они вовлекали в магию карнавала, наполняли духом таинственных праздников. Другие излучали глубинную черноту души, и их тяжелый взгляд настолько смущал, что я с трудом его выдерживала. Может, они отражали темную сторону Лино? Какой она была? Уверена ли я в том, что разгадала ее? Между светом и тьмой были рассыпаны самые интригующие маски, самые волнующие, чисто белые: мне пришлось бы встать, чтобы разглядеть их выражение. Они так притягивали к себе. Я вспомнила фотографию, замеченную в библиотеке. На ней Лино держал в руке такую маску. Если бы ему пришлось выбирать одну из множества, на какую пал бы его выбор? А мой? Может, я бы остановилась на той, что отражает темную сторону моей личности? Ту самую, за которой я всегда гналась в своих романах, запрещая это себе.

Огромная картина занимала всю стену напротив кровати. На ней была изображена Венеция, что меня не удивило. Картина была не слишком реалистичная. Крупные мазки краски намекали на лагуну, вдали угадывалась легендарная площадь Сан-Марко. Движением кисти художник подсказывал: вот здесь – кампанила собора Святого Марка, его базилика и Дворец дожей. Возможно, Лино в память о матери заставлял себя проводить ночи в Серениссиме? Или его преследует такая же навязчивая идея? Почему он поддерживает тесную связь с этим городом? Может, дело в утраченной любви к Констанс? Едва подумав об этой женщине, я ощутила укол ревности. Я пожурила себя за эту мысль: воспоминание о ней ни на мгновение не возникло у него прошлой ночью, в этом я была уверена. А может, просто захотела себя убедить, что это так. Лино взял меня и занялся со мной любовью, и я ощущала то, чего никогда не представляла себе даже в самых своих буйных фантазиях. Его безмерное желание было направлено на мои и только мои тело и душу. Не просыпаясь, он теснее прижался ко мне, как если бы хотел раствориться во мне. Я на несколько мгновений окутала его взглядом, и желание вспыхнуло снова. Этот спящий мужчина заставлял меня забыть, кто я такая, но при этом возвращал к себе самой.

А потом неожиданно возникла мысль о детях и Эстебане, и я не смогла с ней справиться. Я отвела взгляд от Лино и снова принялась рассматривать маски.

Я страстно занималась любовью с другим мужчиной, не отцом Фантины и Оскара. Не с Эстебаном, которого долгие годы считала мужчиной своей жизни, единственным, кто имеет доступ к моему телу. И все-таки этим утром у меня не было чувства, будто я изменила ему, потому что мы уже давно не были любящей парой. Я не сожалела о прошлой ночи, не сожалела ни о чем – ни о поцелуях, ни о ласках и стонах удовольствия. Я ощутила себя женщиной. Ощутила себя живой. И тем не менее я не знала, готова ли принять это.

Откуда могла взяться такая уверенность, если совсем скоро, всего через несколько дней, я вернусь к своей жизни, той самой, которую покинула, а теперь поставила на паузу?

Лино

Ребекка думала, что я еще сплю, и я поддерживал ее заблуждение, стараясь шевелиться как можно меньше, и исподтишка поглядывал на нее сквозь ресницы. Я смогу заговорить с ней только после того, как пойму, насколько все изменилось. Ночью я не обманывал ее: то, что я переживал в ее объятиях, с ее телом, превосходило все, что у меня было раньше. Наша близость открывала мне глаза, проливала новый свет на мою историю и особенно на мою болезненную одержимость Констанс. Мне не нравилось думать о ней, когда я вдыхал аромат кожи Ребекки, ведь несколькими часами раньше я пообещал принадлежать только ей. Мне не хотелось пачкать то, что мы с ней разделяем, всю ту чистую и осознаваемую красоту. Но это было сильнее меня. Мы отдавались друг другу, и это неминуемо отсылало к тому опыту, который я всегда считал самым мощным. Всю свою жизнь я полагал, что только Констанс способна привести меня в такое состояние, ни одна женщина не сможет потрясти меня так же. Все эти годы мои многочисленные любовные приключения были лишь игрой, приятным способом забыться и терпеливо переносить страдания. Благодаря яркости тех чувств, которые я испытал с Ребеккой, до меня дошло, что на протяжении двадцати лет я отчаянно любил не Констанс, а память о нашей встрече и о нашей ночи любви в Венеции, о наших клятвах юных романтиков и моих утопичных мечтаниях. Я был безумно, болезненно влюблен в эту иллюзорную любовь. Я был настолько отравлен, что закрывал глаза на то, что мне не нравилось, ранило, раздражало или вызывало досаду. Что бы ни делала и ни говорила Констанс, она должна была оставаться безупречным ангелом, с которым я встретился в наихудший момент своей жизни. Я должен был ее идеализировать, невзирая ни на что, не позволяя себе увидеть, что мои чувства – это карточный домик, готовый в любой момент обрушиться. Мне было необходимо за что-то уцепиться. Я был болен любовью. Мне было страшно признаваться себе в этом, но я все же понял, что в конечном счете не похож на свою мать. И кое-кто заметил это раньше меня.