Книга Аллегория радужной форели, страница 58 – Мари-Кристин Шартье

Я посмотрела на нее, ее шелковые волосы, огромные нежные глаза, элегантный вид. Было невозможно представить, что какой-нибудь парень может устоять перед ее чарами, но то, что этим парнем стал Макс, казалось мне вполне логичным. Он никогда не делал того, чего от него ждали. Почему тогда с любовью должно было быть по-другому? И я ответила:

– Не думаю.

Флоранс пожала плечами.

– Было бы обидно. Макс оказался не очень подходящим для меня, но я не думаю, что он плохой парень.

И она ушла. Больше я ее никогда не видела.

Жанетт, мать моего отца, всегда была белой вороной в нашем холодном и равнодушном семействе. Она была забавной, циничной, но при этом живой. Она смеялась над всеми, смеялась над реакцией родственников, над тем, как мой отец скрипел зубами, когда она поддевала его во время семейного ужина в роскошном ресторане. Ей нравилось провоцировать.

Я навещал бабушку каждую неделю. А уж по телефону мы с ней говорили практически ежедневно, хотя бы несколько минут. Она держала меня в курсе событий в ее любимых сериалах, а я рассказывал про свидания с девушками. Это ее очень веселило. Она утверждала, что я гораздо забавнее всех персонажей ее любимого сериала «Молодые и дерзкие», вместе взятых. Я в шутку отвечал, что я еще и гораздо красивее. А бабушка отвечала, что однажды я встречу кого-нибудь, кто привнесет особый смысл в мой прекрасный, но очень наивный мозг. Я же со смехом возражал, что мне вполне хватает и ее советов.

Однажды мы обсуждали моего отца, обижавшегося на ее иронические замечания, и она призналась, что не всегда была такой, в молодости она была как моя мать – спокойной, сдержанной, уравновешенной. Позже, когда умер мой дедушка, она решила, что ей надоело осторожничать, чтобы никого не обидеть. Она поняла, что в любом случае кто-нибудь да обижается.

Я спросил ее, почему же она сохранила брак, который давал ей так мало возможности для самовыражения. Бабушка объяснила, что в ее времена она могла быть сколь угодно смелой, но некоторые вещи были под запретом. Я спросил, а почему же моя мать соглашается на такое же? Мне тогда было всего восемнадцать, возраст, когда мы считаем себя достаточно взрослыми, чтобы узнать правду, но пугаемся, когда ее слышим. Бабушка вздохнула и ответила:

– Твоя мать не несчастна, Максим. По крайней мере, не так несчастлива, как была я.

– Но и не счастлива.

Она сделала большой глоток чая, отвела ото лба завитые пряди.

– Не все вокруг стремятся к тому же счастью, что и ты. Для некоторых людей сохранения видимости более чем достаточно.

– Это так грустно…

– Такова жизнь.

Эти бабушкины «такова жизнь» служили весьма эффективным способом прекращения разговора.

Она умерла вскоре после моего двадцать третьего дня рождения от инфаркта миокарда. «Сердечный приступ», – уточнил мой отец по телефону, решив, что я не понял. Я все отлично понял, просто у меня в легких не хватало воздуха, чтобы произнести хоть что-то. А отец сообщил мне это в перерыве между приемом пациентов, когда я ехал в университет на автобусе. Я вышел на первой же остановке и отправился бродить по улицам куда глаза глядят. Я спрашивал себя, а плакал ли мой отец. Как я ни старался, но представить себе его плачущим не мог.

Ноги привели меня в поля Авраама, я написал сообщение Кам, и она присоединилась. Она пропустила лекцию, что не в ее привычках. Цвела весна, трава под моими джинсами была влажной, но я плевать на это хотел. Я почти не чувствовал холодного ветра, дувшего, как всегда, с реки. Моя бабушка так любила гулять здесь – я думаю, что отчасти поэтому я пришел сюда, даже не отдавая себе отчета.