Книга Любовь, что медленно становится тобой, страница 25 – Кристин Кайоль

Девятого сентября 1976 года мы узнали, что умер наш председатель Мао. Всем жителям немедленно раздали черные нарукавные повязки. Получив повязку, мой Йейе вышел из оцепенения и встал с табурета. Бодрым шагом он подошел к радиоприемнику, который как раз включила мать. Тишина, полная страха и уныния, затопила каждую улочку, никто ни с кем не встречается взглядом, каждый идет сам по себе, замедленным шагом, все в одном тупике. Когда новость подтвердилась, мать выложила всевозможные дары к портрету нашего спасителя. Она беззвучно плачет, и я пытаюсь ей подражать, но у меня не получается. Я смотрю на нее, ее печаль заразительна, и мне грустно. Впервые после несчастья Йейе вышел из дома и обошел квартал. Вернулся он с растерянным, блуждающим взглядом. Новость разносится из громкоговорителей на каждом углу, все громче и громче. Соседи из дома напротив уже причитают без всякого удержу, все это похоже на утро после катастрофы, когда нет ничего, кроме бессилия и скорби, и тем сильнее ощущается удар, к которому никто не был готов.

Шушу приколол черную повязку к моей серой рубашке и послал меня купить благовоний, самых лучших, самых дорогих, – я забыл их названия, но помню запах. Мне запрещено приближаться к площади Тяньаньмэнь, куда стекаются тысячи, а потом и миллионы заплаканных товарищей. У меня никогда не было в кармане столько денег, и меня наполняет гордость, которая станет в дальнейшем тайным двигателем. В четыре часа семья собралась вокруг фотографии председателя Мао, следуя особому ритуалу, распорядок которого был всем передан главой квартала. Превратившись в четыре негасимые свечи, мать, дед, дядя и я встали перед освященной «иконой»и запели революционный гимн во славу солдата, поэта и патриарха, нашего святого покровителя. Эта национальная драма оказалась облегчением для нашей маленькой семейной ячейки. Мы, конечно, горевали, но вместе с миллионами других людей, а не одни в своем углу. Она обезличила наши несчастья, в этом случае – наше семейное горе, дав нам возможность и в какой-то мере честь принять участие в трагедии вселенского масштаба.

Общенациональный траур продолжается год. По мере того как идут часы, меняется атмосфера на улочках, горе сгущается, словно студенистый соус, унося с собой всевозможные человеческие отходы, сливающиеся в этом движении по кругу, которое захватило весь Китай. Люди поют себе под нос, самые чувствительные женщины бьются в конвульсиях, молодежь молится со свечами в руках, а между объявлениями из громкоговорителей и военной музыкой слышатся душераздирающие крики из жилищ стариков. Эта драма, конечно, отвлекла нас от моего ожога, но что будет с нами без председателя Мао?

Жизнь вернулась в привычную колею. В школе никто со мной не разговаривает. Я к этому привык и страдаю от этого меньше, чем от лечения, которое помогает мне немного восстановить подвижность лица. Доктор Сунь дважды в неделю ставит мне иголки, а мать иногда массирует мне ноги, чтобы обеспечить прилив энергии к сердцу. В сущности, я избалован окружающими. На Новый год отец привез мне из Кантона американскую каскетку, красную, с длинным козырьком. Она скрывает мое лицо, я выгляжу в ней по-западному и очень горжусь ею. Не снимаю ее ни днем, ни ночью. Будь я во время «культурной революции» постарше, занял бы почетное место среди хунвейбинов. Но никому не дано выбирать себе год рождения, как и смерти, – наверное, оно и к лучшему. Вечером, так и не сняв каскетку, я сижу на корточках рядом с кружком из мужчин и женщин, собравшихся, чтобы поесть жаренной на вертеле ягнятины, и слушаю новости из старенького транзистора.