Книга Любовь, что медленно становится тобой, страница 27 – Кристин Кайоль

Я никогда не думал, что моя мать красива, да красивой она и не была. Зато в ее движениях, в ее от природы плавной походке была грация, какой я не видел потом ни у одной женщины, разве что позже и в ином выражении, в классических французских балетах. Ничто в ней не выглядит ни тяжеловесным, ни механическим – когда она носит мешки с мукой или углем, ей это будто в удовольствие. Только ее рука, гладящая меня по макушке и щекам, может утолить жажду моей высохшей кожи и моего тревожного сердца.

Мать никогда не говорила, что любит меня; только много позже, в Париже, я понял, какая тотемная сила скрыта в этих словах. Мы не говорим друг другу таких вещей, одновременно слишком психологических и чересчур прямых, мы храним их, как сокровище на чердаке, не осмеливаясь туда заглянуть.

Я знаю, что она меня любит, – только она и никто другой сопровождает меня в больницу, где мне разрабатывают лицевые мышцы и наблюдают за рубцеванием.

С ней я не боюсь носить мою каскетку козырьком назад, как это делают красавцы-мужчины, которых я видел по телевизору. Козырек на шее, лицо подставлено свежему ветру, я представляю себя американским спортсменом и мечтаю, как однажды подарю матери машину и повезу ее в Южный Китай к отцу. Эти приливы нежности и честолюбивых чаяний накрывают меня чаще всего на багажнике ее ржавого велосипеда. Я держусь за ее талию, прижимаюсь щекой к ее спине, чувствую запах ее пота, закрываю глаза или смотрю на других велосипедистов у тех же светофоров и боюсь только одного: слишком быстро приехать на место.

Однажды утром, когда я отказался идти в школу, заявив, что у меня болят шрамы и не поворачивается шея, мать крепко обняла меня, ничего не говоря, собрала за меня мой ранец, дала мне чашку кукурузной чжоу[26], терпеливо дождалась, пока я ее съел, и положила мне в рот несколько кусочков маньтоу[27]. Я, однако, твердо решил остаться дома и, стоило ей отвернуться, без колебаний расковырял свои шрамы, надеясь встревожить ее и добиться своего. Мать улыбнулась печально и незлобно, взяла меня за руку и отвела к порогу, а сама пошла за велосипедом с уверенностью, обезоружившей меня: без шансов, никакой шантаж с ней не пройдет. Она села на велосипед, поцеловала меня в лоб и сказала:

– Сделай это для меня, сынок. Для меня и для нас.

Она говорила ясным голосом, обращаясь столько же к себе, сколько и ко мне.

Я никогда не задумывался, любили ли мои родители друг друга.

Отец приезжает домой раз в год, на Новый год. Из этого можно заключить, что отношения у них прохладные, – но ничуть не бывало. Они так радуются, когда вместе едят пельмени или запускают петарды, празднуя наступление весны, что я всегда воспринимал этих двоих как неразлучников, навеки соединившихся в золотом детстве, с которым они так и не расстались.

Я люблю слышать, как они смеются, играя в волан в соседнем дворе, и, хотя этот смех никогда не был адресован мне, он мне помог и до сих пор в иные моменты звучит у меня в голове, точно колокола церкви, которые несколько раз в день приглашают обратиться к небесам.

Рядом с матерью, высокой и тонкой, отец кажется выходцем из другого мира – он похож на крестьянина со смуглой кожей и руками-лопатами. Мне не нравится, как он на меня смотрит, ничего не говоря, но то, что я принимаю за несправедливый упрек, на самом деле лишь горькое сожаление. Он хочет еще сына – после несчастья было бы хорошо компенсировать случившуюся с нами драму рождением нового человека с нормальным лицом, но директивы правительства яснее ясного гласят: один ребенок в семье во избежание национальной катастрофы.