Книга Любовь, что медленно становится тобой, страница 47 – Кристин Кайоль

Так прошло несколько лет – в неописуемом разнообразии темпов и вызовов, без сучка без задоринки, без вопросов. С моей матерью время походило на дымок от палочки благовоний, поднимающийся к небу, но с дядей оно мчалось, как новенький мотоцикл, на котором надо срываться с места и колесить по самым крутым горным дорогам.

Был ли я счастлив? Да, как счастливы деятельные люди. Все мои занятия имели ощутимый смысл, и я был спокоен; моя деятельность позволяла мне чувствовать себя свободным, талантливым, и я мог полностью использовать свои способности. Я ни о чем не думал, кроме того, что надо было что-то где-то устроить, организовать, заполучить, и этому не было ни конца ни края.

Два года во Франции я задвинул в уголок моих ночей, но мое тело ничего не забыло. Странная это штука – наши воспоминания: удивительный город Париж и чудесная тайна – образ, запечатленный в душе навсегда.

Тревожный звоночек прозвучал в мой двадцать седьмой день рождения. Когда я выходил из нашего офиса на улице Саньлитунь, стены коридора вдруг начали сдвигаться, и я упал, потеряв сознание. Меня доставили на скорой в пекинскую больницу, откуда я вышел через несколько часов с неясным диагнозом. Во всяком случае, мой обморок доктора связали с переутомлением или даже с глубокой депрессией.

Шушу отвез меня домой и велел два дня отдохнуть. На моем лице читалось смущение, хватило бы и одного дня, но мне понадобилась неделя, чтобы хоть немного втянуться в рабочий процесс. Мне перезвонил врач и выдвинул гипотезу о неврологических нарушениях. Приказным тоном доктор рекомендовал мне срочно сделать компьютерную томографию и «сменить обстановку».

Стоило мне задремать, что случалось часто, в моем мозгу прокручивалась пленка тех парижских вечеров, когда, бродя по безлюдным улицам, я как будто легче дышал и чувствовал, что достигаю даосской легкости. Второй обморок произошел со мной, когда я находился за рулем автомобиля, и мне чудом удалось избежать аварии. После этого я все-таки решил взять паузу.

План вернуться во Францию без обратного билета стал неизбежностью, как накатывающая на берег волна.

На сей раз мать спокойнее приняла мое решение, которое я объяснил необходимостью поправить здоровье.

– Если это пойдет тебе на пользу, поезжай. Но смотри, следи за питанием – ничего сырого, никакого льда. И обязательно гуляй после ужина. Твои лекарства надо запивать горячей водой, обещай мне.

Шушу же заявил мне в наказание, что ему придется нанять генерального директора, если я не вернусь через несколько месяцев, и у него уже есть кое-какие идеи на этот счет.

Я видел, что он грустит, и мне было больно. Я дал ему слово, что воспользуюсь этой второй поездкой в Париж, чтобы связаться с инвесторами в сфере недвижимости. Он притворился, что верит мне, и его тактичность я никогда не забуду.

Для человека, не умеющего говорить о себе, признаюсь, я сделал определенные успехи. Если не в формулировке, то, по крайней мере, в осмыслении этих внутренних сдвигов, которые кто-то называет выбором.

Я действовал в эту пору благословенных и благодатных проектов как маленький бунтарь, прячущийся под маской примерного сына. Я не пытался анализировать себя, но хотел через посредство моих действий, через зазоры моих мыслей уловить нечто такое, что опережает меня и всегда рано или поздно увлекает за собой. Я знал, что однажды исчезну и никто вокруг этого не заметит. Это движение живых существ и природы, о котором рассказал мне однажды вечером Йейе, было и колебанием моего сознания, забвением голосов, которые удерживают нас. Оно властно над нами и колышет нас, как цветы в небесной вазе. Мне оставалось только плыть по течению.