Книга Любовь, что медленно становится тобой, страница 44 – Кристин Кайоль

– Аи (что значит «тетя»), вы здесь? Вы кушали?

Он услышал только короткий отрывистый вздох где-то у очага, ощупью добрался до стула и нашел там женщину, мумифицированную в теле, ставшем могилой. Услышав чьи-то шаги, она издала вопль, в котором смешались удивление, страх и облегчение. Он успокоил ее, похлопав по плечу с хладнокровием доктора, уже сознавая отвоеванное превосходство. Провел руками по икрам изболевшегося животного, в котором не осталось ничего от тещи, ощупал пальцами каждый позвонок снизу доверху и остановился на уровне шеи. Потом снял с нее обувь и спросил, где найти тазик. Два часа он врачевал это скованное тело, погрузил ее мозолистые ноги в горячую воду, потом растер влажным полотенцем между пальцами в строго определенных местах, чтобы снять боль. Наконец он стал массировать ее спину, и она отдалась власти этих крепких рук, освободивших не только ее тело, но и душу. Почти сладострастным шепотом она спросила его, где учатся такому необычному массажу, одновременно моля небо, чтобы он продолжал. А он, предаваясь, как виртуоз, череде нот своей симфонии, не выказывая ни малейших признаков усталости или скуки, рассказал о старшем брате своего отца, крестьянине и каллиграфе, из деревни близ Чунцина. Этот человек всегда говорил, что, каким бы делом ты ни занимался, цель всегда одна: освободиться как от излишней жесткости, так и от излишней мягкости; и делать это с внутренней улыбкой. Себя он видел «массажистом-каллиграфом, умеющим отыскать в человеческом теле вены дыхания». Потрудившись три часа, вымотанный рабочим днем и этим последним подвигом, он хотел было лечь спать. Но чудом исцеленная попросила его достать бутылку пшеничной водки, которая стояла неоткрытой, и налить им. Молодой человек был не только приучен уважать старших, но и обладал чувством уместности: он принял это предложение как нежданный подарок. Они чокались и пили, ничего не говоря, лишь иногда он вновь обхватывал ногу женщины ладонями, и облегчение перерастало в удовольствие. На рассвете он наконец лег в кровать своей нареченной, совсем остывшую. Через месяц было объявлено о свадьбе, и ее сыграли самым достойным образом. Многочисленные красные конверты от всей родни покрывали буфет рядом с фотографией в золоченой рамке, на которой была запечатлена чета перед Запретным городом. И каждый вторник вечером зять исполнял свой долг, держа в руках ноги тещи, которая при этом думала, что совершенно напрасно препятствовала столь гармоничному союзу.

После несчастья рисовать на бумаге, как это делают семилетние дети, я больше не мог. Не мог держать в руке цветной карандаш и развлекаться, облекая в форму все, что видел. С возрастом эта заторможенность усилилась еще больше. Ни рисунок, ни живопись не стали моими спутниками.

Но с Гэгэ, моим новым другом, я пришел к живописи иным путем. Тем, который кажется мне теперь важнейшим, – путем духовным.

Однажды под вечер, когда я у него дома смотрел, как он на каменном столике переписывает предисловие к «Павильону орхидей», ему стало ясно по многозначительности моего молчания и, наверное, по моему довольному виду, что я вот-вот постигну нечто важное. И тогда Гэгэ решил поговорить со мной. Ибо именно так поступают учителя: ждут той минуты, когда их слово, на которое они, как правило, скупы, найдет в ученике отклик, подтверждающий их правоту.