Книга Любовь, что медленно становится тобой, страница 51 – Кристин Кайоль

Я потягиваюсь, вдыхаю аромат зеленого чая, который заранее долго настаивал, потом минут двадцать смотрю в окно, повторяя: «Я люблю Париж, я люблю Париж». Думаю, не пойти ли постричься, чтобы выглядеть совсем как парижанин и, быть может, даже более зрелым. Эта женщина старше меня, я уже ощутил это в нашу первую встречу. Но невозможно найти парикмахера, который принял бы меня без предварительной записи. Я тщательно зачесываю волосы и оставляю длинную прядь, ласкающую мою щеку.

Я вхожу в кафе около трех. Левая нога подводит меня. Судорога, мурашки. Приходится выйти прогуляться. Вернувшись, я сознательно не сажусь за тот же столик. Новое испытание ждет меня, а я к нему не готов, наивный.

Ровно в половине пятого приходит мальчик. С ним женщина, чьи подсиненные волосы привлекают мое внимание, прежде чем взгляд сосредоточивается на красном сапфире на ее левой руке. Малыш идет ко мне, словно у нас была назначена встреча, и дама выбирает соседний столик.

– Это дядя китаец, он был тут в прошлый раз. Мы с мамой его знаем.

И он добавляет несколько слов шепотом. Пожилая женщина не отвечает и не собирается со мной здороваться.

Я замечаю некоторое сходство этой дамы с той, которую я ждал. Она не лишена элегантности, но грусть наложила печать на ее лицо и напряженную шею. Она как будто не здесь, хоть и слегка переигрывает, и чувствуется, что она находится в плену неудержимого желания нравиться. Об этом свидетельствует рефлекс, который я наблюдаю с самого начала, он смущает меня: примерно каждые две минуты, с виртуозностью вечно неудовлетворенного художника, она подкрашивает губы светло-коричневой помадой. Стараясь ее не размазать, она ставит на стол маленькое зеркальце, которое потом убирает в сумку. Я – невольный свидетель того, как она подправляет свою маску в надежде утолить желание быть предметом восхищения на сцене, и мне снова больно. Я знаю, чем она страдает. Эти причуды старой актрисы нашептывают грусть, свойственную женщинам, которые поставили всю жизнь на зазывной магнетизм своей красоты и в итоге остались ни с чем. Но печальнее всего то, что она цепляется за взгляды окружающих, не в силах от них оторваться, даже не удивляясь, что они больше не отвечают ее зову, и продолжает отчаянно взывать к ним в обрывках былой надменности, несмотря ни на что.

Беспокойные движения этой женщины отвлекают меня от маленького мальчика, а тот рассказывает ей всевозможные истории, на которые она, впрочем, обращает мало внимания, полностью поглощенная собой и производимым ею впечатлением. Вдруг – вероятно, для того, чтобы напомнить ей о своем существовании, – малыш вытаскивает соломинку из чашки слишком горячего шоколада и обрызгивает стол.

Я притворяюсь, будто погружен в чтение книги, постукиваю по ней своими худыми пальцами, которые позаботился отманикюрить вчера. Мир где-то далеко: стены, звуки, официанты и даже эта женщина – всё куда-то переместилось, всё, кроме белокурого мальчика. Я знаю сейчас, что я – один-единственный в этом кафе, убаюканный безотчетной качкой, – рискую нырнуть на немыслимую глубину, в первый и последний раз в жизни вверяя свою судьбу ребенку, головокружительному зову ангела-вестника и его неопределенному ответу. Я смотрю на этого полубога, не свожу с него глаз, понимаю всю неловкость положения, но ни мальчик, ни его бабушка даже не догадываются, какая буря разыгралась рядом с ними.