Книга Вход только для мертвых, страница 91 – Валерий Шарапов

— С Лукой что будем делать? — подал голос Журавлев. — По всему выходит, что не причастен он к убийству гражданки Филатовой.

Орлов несколько мгновений смотрел на него, неловко повернув набок голову, буравя старшего лейтенанта хмурым взглядом своих пронзительных глаз. На смуглом загорелом лбу его пролегли две глубокие поперечные складки, веко прищуренного левого глаза заметно дергалось от нервного тика.

— А пускай еще посидит! — Клим хлопнул ладонью по столу. — Обвинения с него еще не сняты. Уж больно много улик против него имеется. Эти два убийства могут быть и не взаимосвязаны, разные у них могут быть исполнители… А то потом ищи его, свищи. Нет уж, пускай побудет в камере. — И после недолгого молчания добавил: — А вот Пуляню необходимо оформить по всем правилам закона в «дурку», раз ему там нравится. Подлечится, а потом и домой можно отправить. Так-то он человек безобидный… Молодец, что хоть девчонку спас. Говорит, что держал ее в шалаше специально, чтобы тот черный человек не пришел и не отнял ее… Жалостливый… — Орлов порывисто поднялся. — Ну а теперь за дело! Да, — спохватился он, — Журавлев и Капитоныч добираются до рынка своим ходом… Чтобы не показываться в ведомственном автобусе.

Центральный колхозный рынок располагался на бывшей Базарной площади. Раньше на его территории также находился пятиглавый Христорождественский собор, окруженный чугунной оградой. Но в 1938 году собор за ненадобностью снесли по постановлению исполкома городского Совета народных депутатов, ограду разобрали для нужд литейного производства завода «Ревтруд», и остались лишь большие и малые торговые ряды, тянувшиеся сплошной цепью аркад на сотни метров.

Главный вход со стороны улицы Интернациональной представлял собой кирпичную прямоугольную арку с двенадцатью массивными четырехгранными колоннами. Верх арки до середины занимал широкий красочный транспарант, на котором был изображен Сталин в окружении орденоносных колхозников: веселых женщин, убеленных сединами почтенных стариков и безусой, улыбающейся от счастливой жизни молодежи. Жирными крупными буквами шла надпись:

«ТРУДИСЬ С УПОРСТВОМ БОЕВЫМ, ЗА ЧИСТЫЙ ТРУД НАГРАДА ЖДЕТ:

ЧТОБ СТАЛ КОЛХОЗ ПЕРЕДОВЫМ! ДОСТАТОК, СЛАВА И ПОЧЕТ».

На площади перед рынком стояли вразброд колхозные подводы. Уныло свесив головы от жары, спасаясь от одолевавших их оводов, разномастные лошади прядали ушами, хлестали себя по бокам жесткими метелками длинных, неподрезанных хвостов. В некотором отдалении от них как особая каста сидели на скрипучих телегах и на легких рессорных бричках деревенские мужики, подрабатывающие в городе извозом.

Уже на подходе к рынку Журавлев с Капитонычем повели себя как чужие люди: фотограф, бережно прижимая к груди кофр с фотоаппаратом, ускорил шаг, а Илья, наоборот, приостановился послушать безногого инвалида, игравшего протяжную жалостливую песнь на старенькой гармони. Одетый в облезлое солдатское обмундирование, с медалью на груди «За отвагу», парень восседал квадратным обрубком на низкой тележке, у которой вместо колес были металлические ролики. Фронтовик пел мягким дрожащим голосом, глядя на стоявшую перед ним консервную банку с мелочью. По его обветренным небритым щекам ползли мутные слезы, капали на разноцветные, хоть и изрядно потускневшие веселые меха.