Книга Слово о Сафари, страница 159 – Евгений Таганов

Даже наш конфликт с приморскими газетчиками завершился, как это часто в России бывает, возникновением во Владивостоке целой партии фанатичных приверженцев Сафари. Они вереницей приезжали на Симеон, ходили по посёлку и Сафари, раскрыв рот, расспрашивали обо всех нюансах островной разрядной жизни, восхищённо цокали языками, но стать настоящими сафарийцами особо не спешили — всех отпугивали наши непомерные регламенты, нужно было или совсем отчаяться в своей собственной жизни, или прожить на Симеоне хотя бы год, чтобы принять наши строгости как что-то естественное и не слишком, в общем-то, обременительное.

Переезд в Лазурный Севрюгина, а в Золотую усадьбу Катерины-Корделии заметно усилил позиции Воронцова-младшего. Да и то сказать, на фоне их карьерного роста он просто не мог позволить себе ничего лузерного. И, отметив своё двадцатилетие, сей романтичный юноша сделал резкий ход конём: из преданных ему автономщиков-следопытов сформировал самостийный сафарийский трибунал, прямой аналог святой инквизиции, и двинулся в крестовый поход по искоренению на Симеоне всех тлетворных ересей. Повторилась почти прежняя история с фундаменталистами, только на другом, более высоком уровне. Думаю, Дрюне просто наскучило возиться с симеонскими просителями и с материковыми бичами, которые всеми правдами и неправдами проникали на наш благословенный остров, чтобы получить «сафарийскую социалку», и при этом втихаря вволю потешались над ним, «сопливым и наивным» народнымтрибуном. Мало кто догадывался, что у Принца крови отменно работает его «домашний анализ»: оставшись наедине с собой, он умел до мелочей восстановить любой разговор и с непостижимой проницательностью определить, кто и как его обманывал, а кто нет.

Свой трибунал новоявленный сафарийский Торквемада назвал вполне мирно: Комиссией по урегулированию процедурных вопросов. Действительно, в обиходе Сафари за десятилетие накопилось немало противоречий и несуразицы, которым мы не придавали особого значения. Дрюня-Андрей решил всё это разложить по полочкам и те самые ограничения и запреты, что существовали у нас только для чужаков, сделать достоянием всех симеонцев.

— Неправильно, чтобы то, что делало нашу общину такой ни на что не похожей, постепенно выродилось в сытый отстойник для рядовых обывателей.

Произошло это в тот момент, когда 500 сафарийцев без остатка поглотили 2500 симеонцев и островная жизнь достигла, казалось, максимума устойчивости и слаженности. На вершине её незыблемо возвышались 50 семей первостроителей с тремя-четырьмя детьми. Далее шла группа фермерских семей с одним-двумя детьми. Семьи фермерских дублёров составляли их надёжный тыл, причём многие из дублёров даже не стремились к самостоятельному фермерскому плаванию, вполне довольные своим вторым номером. К ним примыкали дачники-ветераны, живущие в Галере и поселковых таунхаусах, а также семьи мигрантов из азиатских республик. Все они составляли фундамент Сафари, всегда безоговорочно поддерживая любое решение Бригадирского совета.

Самую многочисленную группу, однако, составляли семьи симеонских дачников. В своих настроениях и склонностях они были крайне переменчивы и капризны. К счастью, чисто по-деревенски, у них напрочь отсутствовала способность к самоорганизации, и пока одни ратовали за одно, другие непременно предлагали что-то совершенно другое.