Книга Слово о Сафари, страница 23 – Евгений Таганов

Прорвалась же накопившаяся враждебность самым неожиданным образом. Раз в два дня я обычно отправлялся на телеге к поселковой котельной за бросовым шлаком. Заодно заглядывал в магазины за продуктами или какой мелочовкой. И вот однажды, когда я благодушно стоял в очереди за гречкой, в магазинчик ввалилась компания подвыпивших мужиков — и нахалом к прилавку. Бабули в очереди зароптали и заоглядывались на меня, единственного тут мужчину: мол, ты чего им позволяешь? Ну я и не позволил, скромное такое сделал замечание — и сразу, как когда-то Аполлоныч от Пашки, получил без предупреждения по физиономии. На кулаках меня вынесли наружу и попытались сбить с ног. Я каким-то образом устоял и даже кое-как стал отмахиваться. Победить пятерых мне не удалось, но моё отступление вовсе не походило на бегство, к удовольствию наблюдавших потасовку пацанов.

Самостийная жизнь подразумевает существование самостийного правосудия. Нет, я вовсе не кипел жаждой мести, синяков суммарно у противника было больше моего, но когда Пашка стал настаивать на ответном рейде, я не очень-то и возражал. Правильно он считал: нельзя было допустить даже саму мысль, что кого-то из нашей зграи можно безнаказанно обидеть. Безумием, правда, было атаковать противника ослабленным строем, но тут уж ничего не поделаешь, время упускать было нельзя.

Я хорошо запомнил того, кто бросился на меня первым, видел, из какого дома он выходит по утрам. И вот под покровом темноты три шевальерские тени вкрадываются к нему во двор. Дождались, когда «клиент» выйдет по нужде на огород, и устроили ему тёмную: одеяло на голову, двое держат, третий сдёргивает брюки и трусы и наносит десять «горячих» солдатским ремнём. После чего мы быстренько смылись, забросив подальше хозяйские штаны, справедливо полагая, что без них человек не станет подымать большой шум.

Такова была наша отместка.Разумеется, она не осталась незамеченной любопытными соседями. И назавтра о ней гудел весь посёлок.

— Ну вы даёте, не знаю, что и сказать! — качал головой Заремба.

— Это наш встречный иск, — объяснил ему Воронец. — Они пошутили, и мы пошутили.

Приехавший к нам на уазике парторг рыбозавода Еремеев был другого мнения:

— Вы что себе здесь позволяете? О ваших бесчинствах уже пошло заявление в РОВД. Поэтому чем скорее вы умотаете отсюда, тем лучше.

На Севрюгина эта угроза произвела сильное впечатление. Пашка его успокаивал:

— Ну подумай сам, как может здоровяк Силантий, — так звали нашего пострадавшего, — при всех говорить, что с него сняли все портки и отшлёпали ремнём по ягодицам?

— А наши огороды и спиленные деревья? — продолжал волноваться доктор.

— Огороды затопчем, если надо, а пеньки грязью замажем.

Вадим принял его совет как руководство к действию и в тот же вечер после ужина пошел с ведром набирать к ручью глинистой земли.

— Ты куда? — остановил его Пашка.

— Пеньки замазывать, сам сказал.

— А брёвна куда прятать будешь?

— Ну так что? — Вадим озадаченно посмотрел на две горки брёвен, заготовленных нами для бани.

— Штраф заплатим, и всё.

Но даже и штрафа платить не пришлось. Как Воронец и предполагал, Еремеев просто нас брал на понт. Однако помимо властей существовало ещё неустойчивое настроение народных нижних чинов. Хоть Заремба и говорил, что к нашей отместке в посёлке по незатейливости нравов отнеслись не как к тяжкому оскорблению, а как к мальчишеской выходке, мы-то видели, что почти через день весь Симеон ходит пьяный и невменяемый. И стали по очереди дежурить у костра каждую ночь, держа под рукой шанцевый инструмент. Дежурили обычно до трёх часов, считая, что у наших недругов просто терпения не хватит дольше выжидать.