Книга Слово о Сафари, страница 20 – Евгений Таганов

Пожалуй, из всех только я один был уверен в возвращении Аполлоныча процентов на двести, при условии, конечно, если он снова кому три зуба, как бывало, ненароком по дороге не вышибет и не загремит в кутузку.

На почте в Симеоне была телефонная связь с материком, но дозвониться до Минска было практически невозможно, да и к чему звонить? Неделю мы прождали спокойно, а потом нет-нет да и повернём головы в сторону Дороги в никуда. Она проходила неподалёку от свинарника, и никакиегости в лагерь не могли остаться нами незамеченными.

И всё же появление Аполлоныча мы прозевали. Впрочем, когда барчук со своим младшим братом Славкой вывернули из-за угла, никто из нас в обморок не упал. Мы столько раз готовились его приветствовать, что основательно перегорели, да и смутило отсутствие у наших гостей вещей. Обокрали или ничего не вышло с распродажей, мелькнули первые нехорошие мысли.

— Слава богу, а я уж думал, только бы они сами не сбежали, — не удержался от ехидной подковырки Аполлоныч. — А я к вам с личным студенческим отрядом.

Барчук выглядел победителем и на самом деле был им. Кроме брата-студента прихватил ещё Славкиного однокурсника Эдика. И втроём они привезли на поезде три с половиной центнера вещей — рекорд, который потом никто не мог повторить, — а также пятнадцать тысяч рублей от проданной легковушки, ковров, посуды и мебели. Наше же добро ему никто продавать не позволил.

— Сами разбирайтесь со своими родичами, я едва ноги от них унёс, — признался он.

Меня послали в лагерь за лошадью, строго наказав не проговориться, а сами направились к причалу, где гору вещей сторожил Эдик. Затем был триумфальный въезд на телеге в лагерь. Женщины с детьми встретили гостей с таким ликованием, что те с лихвой были вознаграждены за нашу мужскую сдержанность. Сразу же началось главное представление — распаковка багажа. Кроме своих вещей Аполлоныч привёз и часть наших. Набралось несколько тюков одежды и постельного белья, три ящика книг, видик, вязальная и швейные машины, скрипка и пищущая машинка для Жаннет, а также множество мелочей, необязательных в палаточной жизни, но крайне необходимых в стационаре.

Аполлоныч, который сроду не ходил по магазинам, с беспокойством следил за нашей реакцией — вдруг тащил через всю страну не то, что надо. Но когда увидел и поверил, что полностью всем угодил, довольству и гордости его не было предела.

Треть рабочего дня была потеряна, но событие того стоило. Лично я больше всего был потрясён, когда Аполлоныч протянул мне мою зимнюю куртку и шапку. Ничто — ни коровы, ни баня, ни гуси — не могли меня убедить, что мы здесь действительно остаёмся, а вот куртка убедила, да так, что аж не по себе стало. Или, как сказал бы Воронец, жил тридцать лет в Минске, в Минске и вдруг стал жить в Приморье, в Приморье.

Барчук не умолкал ни на минуту, взахлёб рассказывая, как дома никто не мог до конца поверить в нашу авантюру, пугая его дальневосточными энцефалитными клещами, бесконвойными уголовниками и лютыми холодами, как пришлось помучиться с быстрым оформлением всех документов, как «повезло» из-за отсутствия билетов сутки торчать в Москве на Ярославском вокзале. Но больше всего его поразили семь суток на поезде из Москвы во Владивосток.

— Я с собой приготовил прочесть три книги, — заливался он. — И я до них даже не дотронулся. На второй день наш плацкартный вагон весь перезнакомился друг с другом, и дальше ехали как одна большая семья. В одном месте чай попьёшь, в другом самогонки нальют, в третьем такого нарассказывают! И каждый день за окном: Россия, Россия, Россия! Я как будто трёхметрового роста стал за эту неделю. Самое лучшее средство для воспитание русского патриотизма — это поезд Москва — Владивосток.