Книга Слово о Сафари, страница 4 – Евгений Таганов

— Вполне согласен, что восемьдесят процентов людей ведут бестолково-терпеливую жизнь, — говорил Пашка Севрюгину. — Так, конечно, намного удобней. Плыть по течению, довольствоваться малым и делать всё, как другие. Но малейший сбой в такой жизни делает человека несчастным. Любая смерть, любой развод, даже простое ограбление квартиры — и ты годами будешь приходить в себя. Да и вообще действовать вторым номером, только отвечая на вызов, брошенныйтебе жизнью, — что может быть унизительней для человеческой гордости? Не лучше ли всегда самому работать первым номером?

— А что такое одомашненный хищник? — с пристрастием переспрашивал Воронец меня. — Как, как? «Настоящий мужик, готовый в нужный момент показать свои клыки?» Когда я слышу это увесистое «настоящий мужик», я немедленно представляю себе недоразвитое крестьянское чмо, которое собирает десять центнеров зерна с гектара, в то время как его братаны в Швеции и Финляндии собирают по сорок — пятьдесят центнеров. Ты это недоразумение называешь одомашненным хищником?

В работе Пашка был не столь агрессивен, никогда не стремился «рвать живот», всё делал в продуманном неспешном ритме, «по-европейски», как называл это Аполлоныч. Но как-то всегда так получалось, что объём сделанного бывал огромен, а усталости особой не чувствовалось. Вернее, ему не чувствовалось, а нам поначалу очень даже чувствовалось. Аполлоныч пытался даже роптать:

— Теперь я понимаю, что значит быть вьючным животным.

— А кто тебе сказал, что вьючные животные не влюблены в свои вьюки, — отвечал ему наш новоявленный бугор. — Влюбись и ты в свой вьюк — и всё будет в порядке.

— Чего я никогда не пойму, это почему любая шабашка оплачивается больше интеллектуального труда? — высказался по поводу и Севрюгин.

— Слухи о ценности интеллектуального труда сильно преувеличены, — отшутился Воронец. — Ну как может человек, который старательно проучился пятнадцать — семнадцать лет, признать, что его специальность ничуть не выше работы слесаря или сантехника. Всё от непомерного тщеславия.

И это говорил краснодипломник Московского архитектурного института. Человек, который за месяц тяжелого физического труда не сказал ни одного матерного слова. И тем не менее его пренебрежение чистым умственным трудом было вовсе не для красного словца. Без делания чего-нибудь собственными руками жизнь для Пашки Воронцова казалась неполноценной на самом деле.

Разумеется, всё это выяснилось не сразу: как всякий профессиональный сумасшедший, Пашка был крайне осмотрителен и сдержан на самые глубинные свои признания. Да и очень уж не вязался весь его облик хозяйского, умелого в любой работе тридцатилетнего мужика с теми идеями и прожектами, которым суждено было перевернуть раз и навсегда всю нашу жизнь. Ибов отличие от нас, страдальцев малогабаритных хрущовок, Пашка проживал хоть и рядом с троллейбусной остановкой, но в частном доме, который постепенно расширял и вниз, и вверх, и в стороны, а на десяти сотках умудрялся откармливать поросёнка с козой и по десятку кур, уток и нутрий. Каждое утро начинал с того, что шёл с косой на ближайший пустырь за мешком травы, а вторую ходку делал в детсад за двумя ведрами пищевых отходов.

Это теперь, много лет спустя, любому очевидно, что пожизненный кормчий Сафари в то время всего лишь обкатывал на себе курс молодого сафарийца, а тогда мы, признаться, были здорово шокированы этими его помойными ведрами и всерьёз подумывали, не роняет ли нас в глазах окружающих подобная дружба.