Книга Слово о Сафари, страница 90 – Евгений Таганов

— Да никто об этом, кроме тебя, никогда не думает, — защищался расстроенный Чухнов. — Неужели у тебя у самого ни разу не пробирало от фильма до слёз?

— Один раз было, — вдруг признался Павел.

Все присутствующие на заседаловке бригадиры так и встрепенулись, мол, не может такого быть, а ну-ка, ну-ка, быстро рассказывай.

— Когда мне было шесть лет, родители повели меня в кинотеатр, показывали «Пиковую даму», — с лёгкой улыбкой поведал нам главный командор. — Но никто не сказал мне, что это есть такой особый жанр: фильм-опера, поэтому я всё происходящее на экране принял как документальное кино. Мол, в старое время люди ходили в таких красивых одеждах и разговаривали друг с другом только стихами. Весь вечер потом, лёжа в кровати, я горько проплакал, так мне жалко было всё человечество, которое теперь утратило столь блистательную и удивительную жизнь.

Воронцов рассказал это как забавный анекдот, но вместо смеха мы сидели и задумчиво молчали — так вот где скрывается первый росток его сафарийской идеи.

— А где сказано, что человек не имеет права выбрать себе самую противную профессию на свете? — пришёл на помощь барчуку Ивников. — Я, например, с самого начала знал, что ещё сто лет назад лицедеев запрещено было хоронить на общем кладбище рядом с нормальными людьми, и всё равно выбрал то, что выбрал.

— Но ты же сам с удовольствием читаешь статьи про голливудских звёзд, — напомнил Павлу приободрённый Аполлоныч. — Или у тебя двойная бухгалтерия? Про Голливуд можно, а про «Мосфильм» нельзя.

— Дело в том, что всякие иностранцы являются для меня инопланетянами, до которых мне по большому счёту нет никакого дела. А для своих великороссов у меня действительно другая бухгалтерия, а для тех, кто рядом со мной, ещё и третья, — отвечал сразу всем наш Мао Цзэдун.

Однако это был один из тех редких случаев, когда все командоры, вице-командоры и бригадиры выступили единым фронтом против нашего вождя. Окончательный же выбор всё же предстояло сделать самому барчуку.

— Хорошо, вы меня убедили, езжай, — снова и снова в течение месяца повторял Воронец Аполлонычу. Но тому требовалось вовсе не такое механическое разрешение.

— Ну я не хочу, чтобы ты думал, что я в чём-то тебя подвёл. Если я не поеду, то потом всю жизнь буду локти кусать. Ты этого хочешь? Ну обещаю тебе, что вся эта киношная шелуха ко мне совсем не пристанет. Клянусь, что ты никогда не прочтёшь ни одного моего интервью, и не увидишь меня на экране телевизора. Буду киношником-невидимкой.

— Езжай, я же сказал, езжай, — отмахивался от него Пашка.

— Пиши расписку.

— Какую расписку?

— «Я, Павел Воронцов, не возражаю, чтобы товарищ Чухнов был похоронен рядом со мной на Симеонском кладбище».

Ну что было делать с таким приставалой, и разрешение на московскую учёбу было получено по полной форме. Не оказалось и иных резонов удерживать дома нашего главного переводчика. Другие инязовцы и ассистенты вполне справлялись и с дублированием фильмов, и с преподавательством, и с телестудией. И во главе чухновского командорства на два года стал вице-командор Адольф.

Тем временем в строящейся на берегу гостинице были полностью готовы два нижних этажа с рестораном, казино, сауной и тренажёрным залом, и с общего согласия мы с большим облегчением переместили туда наших братков.