Книга Слово о Сафари, страница 97 – Евгений Таганов

Внешне, казалось, ничего особенного в Воронцове не изменилось. Ну, потухший усталый взгляд, вялые апатичные движения, угрюмая молчаливость. Нет, он ни от чего не отмахивался, не говорил гневных пафосных фраз, даже не просил оставить его в покое. Просто смотрел на окружающих из какой-то своей, внутренней, очень далёкой-далёкой точки, как бы спрашивая: а зачем всё это, если в конце всё равно придёт какой-нибудь комбайнёрский недоумок и в одночасье разрушит всё созданное тобой? Живо вспоминались его прежние разговоры на эту тему.

— Ну не могут кухаркины дети управлять государством, — частенько рассуждал он. — Хотя бы потому, что боятся быть людьми с предрассудками. Кто-то вбил им в голову, что наивысшее счастье — быть человеком прогрессивным, и они, не разжевывая, поверили в это. А ведь именно предрассудки — это наиболее важное, что создала человеческая цивилизация за всю свою историю. Как предохранительные клапаны, чтобы удерживать людей от безумных вспышек в их простодушных мозгах. Предрассудок говорит человеку: ты должен к сорока годам так устроить свою жизнь, чтобы в ней всё было гармонично и не было никаких проблем: хорошая работа, семья, дом, уважение соседей. А прогрессивный вирус нашёптывает: всё это скучно и неинтересно, тебе полезней постоянно устремляться к чему-то новому, искать высшихмыслей и чувств и быть всегда недовольным своим сегодняшним состоянием. Самое же забавное, что нас так к этому приучили, что когда мы в кино видим какого-нибудь сорокалетнего подростка, то обязательно должны сочувствовать ему, вместо того чтобы презирать, как полный человеческий мусор.

Именно к такому сорокалетнему жизненному итогу он незаметно тянул и себя, и нас, своих сокамерников по Сафари, и получалось у него это достаточно логично и убедительно.

И вот от одного телевизионного сообщения вся его стройная мировоззренческая доктрина словно рассыпалась. Мы с Вадимом не знали, что делать, и совещались по три раза в день: как вывести его из этой душевной комы? Хуже всего, что не могли привлечь к этому делу ни жён, ни вице-командоров — этого главный командор совсем бы не потерпел. Позвонили в Москву Аполлонычу, и он тотчас прилетел, с полуслова поняв всю чрезвычайность нашего положения. Собственная Пашкина установка на пожизненность командорских функций обернулась против него же — сафарийский венценосец не мог уходить в отставку, как какой-нибудь банальный гендиректор или президент. И нагрянувший Чухнов не преминул тут же ухватиться за это:

— Во-первых, не имеешь права бросать свой архитектурный проект Галеры на полпути, поэтому будь добр — дорисуй, а мы без тебя, так и быть, достроим. Во-вторых, назначай себе преемника из собственных детей, не перекладывай на нас. Монархия так монархия.

Павел изумлённо глянул на него, а потом на нас с доктором и долго молчал.

— Хорошо, я подумаю, — пообещал в конце концов.

Через два дня он ответил согласием на оба наши условия. Только вместо тихони Дрюни назвал своей наследницей престола пятнадцатилетнюю Катерину, смутив нас отходом от своей же чисто патриархальной модели.

— Но ты же сам не раз говорил, что у женщин с восемнадцати до тридцати лет совершенно мертвый обезьяний возраст, — напомнил ему Севрюгин.

— Правильно, с восемнадцати, — подтвердил Павел. — Но до восемнадцати она вас всех ещё в бараний рог согнёт.