Книга Последняя жертва озера грешников, страница 74 – Марина Болдова

Не жаловался, но однажды Шульга заметила заплывший глаз — в мальчишеских драках побеждать не удавалось. Вызвала к себе в директорский кабинет, расспрашивать не стала, а положила перед ним бумажку с адресом. «Давай, Алексей, топай к Акимову. Заниматься будешь каждый день у него дома. Хорошо пойдет, окрепнешь — возьмет в секцию. И не позорь меня, старайся. Договорились?» — строго спросила она.

Он тогда молча кивнул, замирая от счастья — в секцию самбо к Акимову мечтал попасть каждый пацан Жуковки.

На другой конец деревни он не шел, мчался. «Не евши!» — кричала бабуля вслед, а он даже не оборачивался: кинул школьный рюкзак в сенях и бежать.

Окреп за год, Шульга одобрительно улыбалась, кажется, доволен был и сам Акимов. Но в секцию брать не торопился. Прошел еще год, потом лето перед пятым классом, которое он провел в пионерском лагере на Азовском море. Вернулся Леха только к сентябрю. И как мешком по голове новость — похоронили тренера, утонул в озере грешников. И никто не знает, с чего мужика вдруг понесло на лодке кататься? Или сам решил уйти из жизни?

До сих пор эта смерть — загадка.

В школе с Лехой больше никто не рисковал драться. Даже те, кто занимался в секции. Потому что знали, что Акимов тренировал его лично, а значит — выделял среди всех.

«Сам не стань обидчиком, Алексей. Сила мужчины — в снисходительности к слабым. И в щедрости к обездоленным. И не забывай ту, что тебя вырастила», — сказала ему Шульга, вручая аттестат зрелости. Он хотел сразу в институт, но бабуля слегла. И хотя дед обещал, что присмотрит за ней, Алексей уехать в город не смог. «Правильно ты поступил, по-мужски, — одобрила Шульга. — А чтобы зря год не прошел, поступай в наше училище на автомеханика. Заодно права получишь. А подработку я тебе в школе найду, ты парень рукастый, дед Иван, знаю, понатаскал», — добавила она.

И опять он послушался Шульгу. Он уже не «молился», но часто благодарил Бога за то, что дал ему такую мудрую опору в жизни, даже три опоры — любящую бабулю, житейски умного деда и Ульяну Демидовну Шульгу — земного ангела-хранителя.

Бабуля не прожила и года, за ней ровно на сороковой день последовал и дед Иван. «Любил я бабулю твою всю жизнь… Аннушку, голубу мою. Да строга она была, верна Андрею, деду твоему, погибшему на войне. Все, ухожу к ним, Леха. Живи и люби, самое главное для человека любовь-то. Без нее ты вроде как и не живешь», — попрощался с ним дед Иван.

Алексей тогда впервые растерялся. Один за другим! Как ему-то жить теперь? Осиротел совсем.

К водке потянулся, сутки пил, не ел, в промежутках между выпитыми стаканами забывался в зыбком сне.

А очнулся как-то раз — сидит у кровати на стуле Шульга. Прямая спина, руки на коленях. Лицо — застывшая маска. Сначала подумал — пригрезилось. Но руку протянул, дотронулся до ее руки — теплая, живая. «Поднимайся, Алексей, умойся, поговорим. Не ожидала я, что так раскиснешь», — приказала она. Он молча повиновался.

Умылся в бане, снегом талым лицо обтер, вернулся в дом. Шульга в бабулином фартуке у плиты стоит, что-то помешивает. Леха потянул носом — запах разогретого гуляша. «Повар из меня до сих пор никудышный, так что, ешь позавчерашнее. Я говорить буду, а ты ешь!» — поставила она перед ним сковороду. «Ты, Леша, сейчас себя жалеешь, горе у тебя. Одиночество свое баюкаешь, забыться пытаешься. Да, осиротеть во второй раз тяжело. Когда родители погибли, тебе девять было, так? Ты и не плакал на похоронах, помню, ни слезинки не уронил. За бабушку держался. В буквальном смысле — вцепился в рукав ее пальто. А она крепилась из последних сил только потому, что о тебе в этот момент думала: как ты без нее? Так всю жизнь и прикидывала: вот, мол, станет посильнее, можно и помирать, потом — вот уж школу окончит, тогда уж… так и дотянула до твоего совершеннолетия. Со своим изношенным горькими потерями сердцем, больной спиной, слабостью в коленях. И ноющей памятью о самых дорогих, кого потеряла: двух братьев и мужа Отечественная забрала, сына с невесткой — дорога. Ты остался — свет в окошке, ради тебя и жила», — задела она его за живое. — «Теперь и мне жить… с памятью? Так ради кого?» — со злостью бросил Леха. — «О, как ты себя-то любишь, Лешенька! Ты думаешь, пришел в этот мир, чтобы тебя все любили? А если ушли те, кто любит, так и плевать на нее, на такую жизнь? Эгоист!» — стукнула она ладонью по столу. — «Вам легко говорить, у вас муж, дочь, внуки. Семья!» — махнул он рукой. — «Легко, говоришь… Знаешь, почему я за тебя горой встала на комиссии? Потому что сама выросла в детском доме. Вот такая же, как ты была — дрищ ростом в метр. Ветром шатало. В школу шла — то ли я портфель несла, то ли он меня. Первый класс, первый урок. А со следующего меня к директору учительница отвела. Захожу — там женщина на стуле сидит: серый костюм с белым кружевным воротничком, шляпка на голове, туфли на ногах блестящие, лаковые. На них и уставилась — красота! Пятьдесят шестой год, село под Харьковом, беднота кругом. А тут такая дама! Не сразу услышала, что мне директриса говорит. А учительница моя, молоденькая совсем, плачет и по голове гладит. «Сирота ты теперь, Уля, родителей больше нет, будешь жить в доме, где много таких ребят, как ты», — дошло, наконец, до меня то, что говорили. Я не понимала, как так — нет? Они в город уехали. Меня в школу привели, а сами на попутке в Харьков… Оказалось, убили их обоих. Шофер грузовика и убил. Сразу поймали его.