Книга Дочь поэта, страница 43 – Дарья Дезомбре

И комплименты говорить было легко и приятно, пусть даже под ироничным взглядом Алекс, которая могла прикурить, едва опустошив тарелку — святотатство!

— Нахалка, — вздыхал на это Двинский и забирал у дочери тарелку. Но уже через пять минут резал пирог с вишней (лично заморозил в прошлом году, Николетта!).

Боже, как он был заразителен. Теперь, в те нечастые дни, когда я возвращалась в Питер за понадобившейся деталью туалета или просто — в приливе такта решив дать семье Двинских чуть-чуть от меня отдохнуть, я штудировала кулинарные каналы онлайн. Продираясь сквозь косноязычие гастрономических авторш, безбожно злоупотребляющих уменьшительными (перчик, помидорки, лаврушечка), выбирала подходящий рецепт и бросалась на рынок. А наготовив, звала на ужин своего кузнечика, что привело к неожиданным результатам.

— Скажи честно, втюрилась?

— Что, прости?

— А разве нет? — Он окинул самодовольным взглядом разоренный стол. — Нет, я не против, чтобы женщины проявляли инициативу… — И тут его рука схватилась за мою коленку. — Но есть области, где все-таки мужчине следует самому…

Очевидно, я смотрела на него с таким непониманием, что он осекся. Рука, поглаживающая колено, замерла. Несколько секунд я просто глядела на него, а потом не выдержала и прыснула. О боже! Путь к сердцу лежит через желудок, ну конечно! Все логично, просто мой путь чуть более извилист, милый, и ты — мой тест-драйв. Просто тест-драйв. Продолжая смеяться, я собрала тарелки, положила их в раковину.

— Посуда на тебе, — кинула я ему, и он послушно взялся за губку. — И, кстати, ты говорил, твоя мама выращивает цветы? Расскажешь какие?

— Зачем тебе это? Но, к слову, о цветах — воздух предместий тебе явно на пользу. Ты прям расцвела.

Да, так оно и было. Я расцвела. Возвращаясь на Двинскую дачку, рано утром выходила с электрички на безлюдную платформу, счастливо потягивалась и шла сквозь туманную пелену вниз, к заливу. Пахло соснами и мокрым песком. Кричали чайки. Я знала, что, когда подойду к дому, замерзну. Знала, что Двинский в очках с сильной диоптрией будет уже читать книгу на веранде — ждать меня. Нальет мне мой первый за день кофе. Слишком крепкий, ну и пусть. Маленькими глотками я стану отогреваться рядом с ним — вместе с покрытым росой садом. Мы поговорим о пушкинских рифмах:

— Знаете, Ника, при существовавшем тогда уровне словесности на новую звучную рифму смотрели как на счастливое открытие. Забегали к Пушкину, чтобы сообщить ему, например, такую рифму: «тень ивы» — «те нивы». Или вот любовь к слову «тишина»: ведь на нее, как на мед, слетаются и жена, и волна, и весна!

— И влюблена, — подхватываю я, — и полна! Но вы, похоже, уже и Пушкина упрекаете в банальности.

— Банальность банальности рознь, — жмурится он. — Вспомни, как в «Евгении Онегине»: «По их пленительным следам / Летают пламенные взоры…» Прекрасная аллитерация. А выбор слов «пламенный» и «пленительный» не то чтобы сложен. Дар превращать воду в вино — прелесть простоты. — Двинский смеется: прелесть. Простота. Вот тебе еще аллитерация. Потом похлопает меня по руке — мол, пора бы и делом заняться.

Дела мои варьировались изо дня в день. Следовалото разобрать накопленные за многие годы публикации в толстых журналах. То собрать архив критики — часто весьма нелестной. То править многочисленные вступительные слова, которые Двинского просили писать молодые дарования — он неизменно был щедр на похвалу. Мне, всю жизнь запертой в своей раковине, приходилось теперь общаться по телефону с самой разношерстной публикой — от редакторов и издателей до телевизионщиков и хранителей литературных домов-музеев.