Книга Дочь поэта, страница 42 – Дарья Дезомбре

Я засматривалась на него — в старой клетчатой рубахе с закатанными рукавами, кожа рук вся в царапинах от любимых розовых кустов — и говорила себе: это ты — моя новая привычка. Я сформирую тебя день за днем, и она станет моим счастьем.

— Попробуй поменять оптику, — говорил он. — В мои почти восемьдесят лет пробуждение без боли — уже счастье. Счастье — поесть этого ягненка — на его долю досталось много меньше жизни, чем мне. Передай-ка розмарин, будь добра. — Это мы уже стояли на кухне. Я молола выданные мне для тайного маринада специи в мраморной ступке. («Я привез ее из Сицилии, Никочка, она весила целую тонну!») Уничтожала в пыль семена кориандра, кайенский перец, фенхель с зирой… Все остальные ингредиенты он, как скупой рыцарь, доставал из-под полы в горсти и кидал в ступку, оберегая свой секретный рецепт, как барышня — честь. А я продолжала мешать их, вдыхая смесь запахов, плеснув внутрь старой мраморной плошки оливковое масло… И да, все это было пока не вошедшим в привычку счастьем.

— А еще творчество, — говорил он мне, открывая бутылку молодого красного вина, когда нога ягненка уже отправлялась в духовку. — Человек создан по образу и подобию Божьему. Но что мы знаем по большому счету о Боге?

— Что он жесток? — Я не боялась казаться глупой. В конце концов, кто я для него сейчас? Всего лишь литературный секретарь, Эккерман при Гёте.

Он покачал головой — нет, не угадала.

— Мы знаем, что он нас сотворил. А раз он Творец, значит, и мы, люди творческие, ему не чужие. Ближе к Богу, чем все остальные.

С верхнего этажа к нам спускались Анна с Валей.

— Не надо ли помочь?

— А еще говорят — путь к сердцу мужчины, — захохотал он. — Полюбуйтесь-ка, Ника, да у моих девочек от желудка к сердцу ведет не тропа, а целый скоростной автобан. Я ведь оттого только и выучился готовить — жены-то мои, ни одна, этого не умели. Валя чуть порозовела. — Зато, вишь, хищницы — идут на запах. — Он поцеловал Валю и Анну по очереди в макушку, традиционно не делая различия между супругой и дочкой.

Я ревниво отвернулась: меня он тоже, впрочем, иногда целовал то в щеку, то в макушку. Приобнимал, накрывал своей лапищей ладонь. Но мне все было мало. Еще больше тепла, мягких прикосновений, доверительных бесед. Я чувствовала, какрасцветаю на этой suomalainen dacha, что твоя Шеридановская роза. Впрочем, не одна я реагировала на его прикосновения. Вещный мир ему подчинялся — он все умел. Чинил сам — и очень этим гордился! — любую неполадку в доме: от электропроводки до протекающей крыши.

— Глупости, что поэт оторван от мира, — горячился он. — Он в этот мир должен быть максимально погружен. Вспомни, как Борис Леонидыч огород себе копал в Переделкино, а? И кое-как на Нобелевку-то накопал, да!

А я вдруг вспоминала не Пастернака, а собственного отца. Как редко — о, как редко — мы с ним касались друг друга, поцелуй-призрак в лоб, и то нечастый. Как он ненавидел всю домашнюю работу, как все валилось у него из рук, молотки ударяли по пальцам. И эта тоскливая яичница с макаронами — вершина наших гастрономических утех… Я гнала от себя мысль, что он просто не любил жизнь с такой жадностью, как Двинский, не заглатывал ее, не перекатывал во рту все ее удовольствия и не наслаждался послевкусием. Поэтому и жизнь не любила отца. Не любила — и ушла раньше времени. Как мама. Да, как мама. А то, что мама была по уши влюблена в Двинского, в его теплые большие руки, басовитый смех-уханье, в его поэтический дар и мальчишеское безудержное хвастовство (он наблюдал из-под насупленных бровей за тем, как я отправляла в рот первый кусочек ягнятины. А увидев мои прикрытые в экстазе глаза, гудел: «Ну? Что я говорил? А? Скажи! Я — гений, разве нет?»), сомнений не вызывало.