Книга Дочь поэта, страница 39 – Дарья Дезомбре

Алекс, возможно, располагала большей информацией… Но к ней я пока подходить боялась. Что-то мне подсказывало, что версия моего с Костиком страстного романа удовлетворяет ее постольку-поскольку. Постольку, поскольку моя скромная персона ее не интересует от слова совсем. А вот Валя, Валя — прозрачное, отсидевшее в психушке дитя, Валя в синяках, Валя с ночными кошмарами — стала вдруг ей ближайшей подружкой. И эта история внезапной дружбы тоже меня злила: я банально ревновала, мысль металась в поисках ответа. Почему именно этим летом, прямо на моих глазах, произошел явный сдвиг в пользу никем ранее не любимой (даже пожилым мужем, признаемся себе) девочки? Чем, черт возьми, эта невзрачная крошка, к которой в доме раньше относились как к смеси кошки и прислуги, уточним: нерадивой прислуги и пуганой кошки — с раздражением и пренебрежением, — чем она так зацепила Алекс? Умную, ироничную, стильную, сильную Алекс, с которой — впервые за свою жизнь я сама хотела бы дружить?

Неужели она просто раньше меня узнала, что Валя — девочка весьма состоятельная? Захотела прислониться к пшеничным золотым миллионам, сварганить себе за счет алтайской родни коллекцию на какой-нибудь московской фешен-уик? Это мог бы быть понятный мотив, но сама я в него не верила. И злилась пуще прежнего от своей интеллектуальной беспомощности: казалось, вокруг меня прямо-таки рассыпаны тайные знаки, а я все не могу довестидело до конца, размотать нить, найти, возможно, совсем простое и невинное объяснение.

Но как-то утром, оставшись со своей чашкой кофе одна на веранде, я вдруг поняла, что есть кое-что, что я могу проверить. И выбежала, как была, в футболке и старых трениках, во двор, а оттуда в гараж. Завела машину и зашла в историю навигатора. Вот кладбище, которое я забила сама. Вот — место работы Анны, куда я же ее и возила. Были еще несколько адресов, куда в свое время меня просил заехать Двинский: все в центре города… Я прокручивала историю поездок дальше, дальше… Дальше и правда шли странные адреса — часто улица, без номера дома. Или — перекресток двух дорог. Но все — в загородной зоне. Дома друзей, куда ездили провести выходные? Места модных ресторанов на природе? Я вылезла из автомобиля, вернулась в дом, допила кофе и набрала телефон регбиста.

— Не спишь?

— Уже нет, — ответил сонный голос, в котором — вот удивительно — не слышалось недовольства.

— Ты в городе или в нашей деревне?

— С тех пор, как ты рядом, окопался на здешних болотах. А что, есть предложения о встрече?

— Лучше. Есть предложение вместе покататься.

— Куда это?

— По ленинским местам. И желательно на твоей большой и красивой машине.

— Я заинтригован.

— И правильно. Я выйду и пойду в направлении твоей дачи. Заберешь меня на углу через пятнадцать минут.

— Пятнадцать? — в голосе читался ужас.

— Обойдешься сегодня без макияжа и укладки, милый.

Он хмыкнул.

— Договорились.

Забавно, думала я, идя мимо модных дач к Нининым пенатам, что мы взяли некий странный для нашего дуэта кокетливо-ироничный тон. Думается, слово всегда имеет вес, отзывается в наших мозгах, даже когда произносящий его знает, что оно ложно. Стоило Косте признаться Алекс в нашем несуществующем страстном романе — и вуаля, ловите — эту легкую интимность в общении плюс полностью ушедшую иерархичность между нанимателем и нанятым персоналом. Крупным бизнесменом и мелкой сошкой-доносчиком.