Книга Дочь поэта, страница 36 – Дарья Дезомбре

Я кивнула. В конце концов, кроме вышеизложенных аргументов оставался основной — как ни крути, это он платил мне за сбор информации, а не наоборот. Плюс была еще некоторая часть этой информации — антидепрессанты, на которых сидела его молодая мачеха. И я пока решила Костю в нее не посвящать.

Но все оказалось чуть сложнее. Во-первых, вокруг больницы возвели двухметровую железобетонную стену: человека за ней было не видно, что усложняло и без того непростой диалог. Во-вторых, за моей спиной находилась оживленная улица. Значит, и услышать что бы то ни было становилось проблематичным.

— Здравствуйте, — начала я.

— Я ее знаю! — выкрикнул с той стороны взволнованный голос. — Хорошая очень. Красивая. Валентина.

— Да, это она, — я замялась. — Вы с ней общались? В курсе, почему она попала в больницу?

— Нервный срыв. — Невидимый тихий шизик хихикнул. — У нас тут у всех. Но по разным причинам.

— Я как раз хотела узнать причину… — начала я.

— О! Это врачебная тайна. Мало ли какое горе! — строго крикнули мне. — Мы о таком тут не спрашиваем. — Голос стал тише. Я чуть не прижималась ухом к забору.

— Ясно, — только и ответила я. Внутри этих стен есть понятия такта, что естественно.

Тем временем мой собеседник очевидно испугался, что останется без сигарет.

— Но она была с синяком! Большим, вздутым!

— Гематома?

— Ну да. На затылке! И ухо тоже опухшее. И подбородок чуть-чуть поцарапан. И плакала. Постоянно плакала. А потом ее папаша приехал.

— Папаша? Михаил Гаврилович?

— Да он мне не представился. Но солидный такой. Высокий. Носатый.

Я кивнула: это явно был Двинский.

— Гулять ее повел. Она его просила-просила, так просила…

— О чем?

— А я что, слышал? А потом и вообще — на колени перед ним опустилась.

— А он?

— А он ее поднял. И все. Увез.

— И больше она не приезжала?

— Не приезжала, нет.

Что, черт возьми, происходило в этом доме?

— Эй, дамочка! Сиги-то будут?

— Да, простите. — Я размахнулась и неловко перебросила пачку через забор.

— Благодарствуйте, —раздалось оттуда.

«Ты сам не знаешь, что желает сердце, Ты сам не знаешь, что творит рука, Ты сам не знаешь, что ты есть и будешь» [4], — говорил один древний грек. Я и правда представить себе не могла, кем стану в семействе Двинских, но вот чего желало мое сердце — тут все было однозначно. Я хотела попасть в ту жизнь, что текла рядом с ним. И потому сделала очередной шаг в этом направлении — зашла в кафе, где он сидел в самом дальнем углу. А перед ним стоял десерт — пломбир, облитый шоколадом и посыпанный ореховой крошкой. У Двинского был вид счастливого мальчишки: двигались в такт опускаемой в мороженое ложки брови, он блаженно прикрывал глаза и чуть ли не урчал. Остановившись в дверях, я несколько минут просто наблюдала за ним. Незнакомцем с родными чертами. Он написал мне пару дней назад, похвалив стихи, и предложил встретиться. Можно было прямо сейчас подойти и спросить — знал ли он, что у него имеется еще один ребенок? Дочь? И если ответ окажется положительным, задать следующий вопрос, уже себе: смогу ли я когда-либо его простить? Мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять: я не хочу знать ответа. Просто потому, что пока не смогу его вынести. Я помахала ему рукой и прошла вперед.