Книга Дочь поэта, страница 68 – Дарья Дезомбре

— Это все деньги, — внезапно поняла я. — Деньги от родителей. Чем серьезнее больна Валя, тем больше он мог потребовать за ее лечение.

Костя откинулся на сиденье.

— Но потом появилась Алекс… Да, потом за дело взялась Алекс.

— И объяснила Вале, что та не виновата. А значит, никому ничего не должна.

— И значит, вполне может развестись, — закончила я.

Несколько раз в год на дачку являлась домработница, Ниса. Дважды проводила генеральную уборку перед официальным открытием и закрытием сезона, плюс — еще раз в середине лета: натирала полы, мыла окна, отдраивала до блеска кухню. Чернобровая, в низко повязанном платке и темно-синем халате, со своим «рабочим инструментом» Ниса много улыбалась, хвастая золотыми зубами, но почти ничего не говорила. Двинского называла — хозяин.

— Полный дом баб, и ни одной хозяйки, — сокрушался Двинский накануне, судя по нулевой реакции домашних, явно не впервые. — Жену взял сибирячку — думал, без дури в голове, и что?

И вздыхал, и шевелил бровями, и чаще, чем обычно, гладил меня по голове — небольшая подачка нежности. О Валиных проблемах мы больше не говорили, о его выпаде в мой адрес — тоже. Так я и считывала эту ласковость — как просьбу о прощении. Если это еще и цена за молчание, думала я — то и она не велика. Я готова вытерпеть и большее ради одного того, чтобы, лежа в постели, втихаря листать выловленные все в тех же дальних рядах дачной библиотеки старые фамильные альбомы Двинских.

Куча ближней и дальней родни, большинство — судя по датам — давно покойники, но все — с семейным мощным профилем, мясистыми ушами, горькими восточными веками. Жадная до мельчайших деталей, я просматривала снимки часами. Кто из официальных Двинских мог понять эту болезненную жажду принадлежности к своему роду? Годами я искала себя на цветных и черно-белых лицах с отцовской и материнской стороны и видела скуластых светловолосых людей с правильными чертами. Пазл не складывался — я раздражалась, мрачнела. Уходила в свой девятнадцатый век. Чтобы теперь вернуться к этим альбомам. Этим родным незнакомцам.

Ниса поднялась со своими ведрами и щетками ко мне на этаж, долго драила лестницу, потом, под моим внимательным взглядом, комнату. Собрала альбомы и выпавшие из них фотографии, искоса на меня взглянула, поставила рядком на столе.

Кроме меня, в доме никого не осталось — Ниса убиралась здесь годами, доверяли ей слепо. Официально и я должна была бы уже уехать в город, но в результате провела полночи в обнимку с альбомами, просматривая до рези в глазах бессмысленные надписи на обороте («Ларочке на Новый, 1978 год от Котика»), — и проспала. Лежать, пока вокруг тебя копошится с тряпкамичеловек вдвое тебя старше, казалось неприличным. Кроме того, была у меня в голове одна мыслишка.

— Давайте я вам помогу, Ниса. — Я натянула старую футболку и растянутые спортивные штаны. — Опустошу у всех мусорные корзины, отнесу на кухню чашки с остатками чая. Вещи сложу, да?

И, не дав ей ответить, спустилась по лестнице туда, где этажом ниже жили сестры. В комнате Алекс не чувствовалось запаха духов — она вообще почти не пользовалась парфюмом, а если и душилась, то пахла изысканным мужчиной: мускус, пачули, дорогой табак.

Я заглянула под кровать — Нисе и правда пора бы пройтись тут влажной тряпкой, — открыла платяной шкаф: минимум вещей, из косметики на полке болтался один черный карандаш для глаз, тушь и гель для волос «ультрасильной фиксации». Ни крема, ни даже средства для снятия косметики, одна расческа — явно из какого-то набора для длинных перелетов. Чем она расчесывает свои пару сантиметров волос на голове — пятерней? Ничего не оказалось и в мусорке — в этом, впрочем, они были схожи со старшей сестрой.