Книга Дочь поэта, страница 81 – Дарья Дезомбре

— Мы готовы, — раздалось из коридора. Слава вывел под локоть Анну, аккуратно усадил на стул. — Как там наш бульончик?

Анна сидела, опустив обернутую в тюрбан полотенца голову. Я чувствовала исходящий от нее пульсирующий стыд. Взглянула выразительно на Славу. Пошел ты к черту со своим сюсюканьем. Какие там «мы», «наш», «бульончик»?

— Спасибо, — сказалая выразительно. — Бульон готов. Я сама ее уложу.

Он запнулся на секунду, будто хотел что-то добавить. Но, к счастью, сдержался. Невесело кивнул.

— Тогда я пошел. Звони, когда в следующий раз понадобится помощь гегемона.

Я даже не попыталась улыбнуться. Подтолкнула взглядом: вон! Я не испытывала ни малейшей благодарности. Смогу ли я когда-нибудь его простить? Вот в чем вопрос, как говорил один датский принц. Хлопнула входная дверь, я поднялась и налила в тарелку бульон. Положила рядом ложку.

— Поешьте, Аня. Вам это сейчас необходимо.

Она, так и не поднимая головы, послушно начала хлебать золотистую жидкость. Я молча сидела рядом. Не надо спрашивать, сказала я себе. Не сейчас. Но не выдержала.

— Вы ведь тогда не писали того письма, верно?

Она на секунду замерла с ложкой в руках. А потом вновь продолжила молча есть. Послушная девочка. Я вдруг разозлилась.

— Вы не хотели расставаться. Но вас заставили. Перевели в другой вуз, отвезли жить на дачу, пока Вите не надоело ходить под окнами.

Звякнула ложка. Аня наконец подняла на меня глаза. Я вздрогнула — как непохоже это лицо было на то, которое я привыкла видеть. Где вечная доброжелательная улыбка? Где мягкий взгляд?

— Стыдно, Ника. Вы же занимаетесь литературой. И знаете — нет ничего хуже безличных страдательных залогов. Давайте называть вещи своими именами. Он написал от моего имени письмо. Он придумал какие-то звонки от Вити со словами расставания. И уговорил меня сделать аборт от единственного человека, которого я когда-либо… — она запнулась. Сделала старательный вдох-выдох: только бы не расплакаться. И продолжила: — В результате я не могу иметь детей, живу с нелюбимым мужем, постоянно колюсь гормонами. И семьи по большому счету у меня нет. Как и любимой профессии.

Анна наклонила тарелку, подставив ложку, сцедила последние капли. Тяжело, будто восьмидесятилетняя, встала из-за стола.

— Он жизнь мою схавал и даже не подавился.

Я пошла за ней по темному коридору в сумрачную комнату. Анна легла, я накрыла ее одеялом и услышала длинный выдох. Пора было уйти — помыть посуду, выбросить бутылки, позвонить и успокоить Алексея…

— Посидите со мной чуть-чуть, Ника, — прошептала Анна. И я послушно опустилась на стул рядом. Мне тоже хотелось плакать, но я заставила себя дышать ровно исмотреть в сторону, а не на свернувшуюся клубком под покрывалом Анну.

На столике рядом с кроватью стояла еще одна фотография: две девочки и молодая женщина, держась за руки, прыгают в морской волне. Снова Катя.

— Почему на даче нет ни одной фотографии вашей матери, Аня?

— Алекс… — ответила она едва слышно. — Алекс не хочет.

Ритм ее дыхания замедлился. Она заснула. Я тихонько поднялась, на цыпочках вышла из комнаты. Спи, сестра. Спи.

Последние и наиболее дорогостоящие переделки в Двинских пенатах касались, как объяснил мне однажды хозяин, именно санузлов. В ситуации, когда полстраны продолжает сидеть на даче в лучшем случае на стульчаках биотуалетов, два сортира на один загородный дом казались излишним барством. И между тем — один, внизу, был почти в полном распоряжении отца семейства. Правило негласное и непререкаемое. Другой, располагавшийся на втором этаже, делили промеж собой многочисленные остальные, к которым и присоединилась литсекретарь. Я старалась сделать свои дела раньше всех — невесомо соскользнуть по скрипящим ступеням пролетом ниже и запереться в малом пространстве с продолговатым окошечком под потолком.