Книга Запретная для Севера, страница 52 – Ария Гесс

— Ублюдок! Не смей! — плачу, захлебываясь от осознания того, что произойдет, и я не в силах этого изменить.

Он давит рукой на мою голову, вдавливая ее в кровать, а другой рукой задирает мое платье и грубо входит.

Мой крик разрывает пространство на множество частей. Кажется, что меня режут изнутри. Он вонзается в меня снова и снова, разрывая на части. Я чувствую, как по ногам течет что-то жидкое. Предполагаю, что кровь…

Сознание туманится от боли, я почти ничего не чувствую, лишь яркие вспышки агонии, в которую раз за разом он меня отправляет.

Прокусив язык, я кричу и считаю секунды до того момента, когда он наконец кончит.

Но когда это случается, он не останавливается. Перевернув меня на спину, он входит в меня снова.

У меня нет сил сопротивляться. Периодически он ещё и душит меня, и я просто не в силах прекратить это мучение.

— Северин, — хриплю от беспомощности, когда он делает очередной глубокий толчок и кончает в меня, — убьет тебя.

Он хватает меня за горло — жестко, без остатка сдержанности. С каждым его сжатием дыхание рвётся. Снова появляются силы, чтобы бороться, но их так мало… Я скребу его запястья, ногти ломаются в кровь. Вместо слов — сиплый, предсмертный шепот:

— Умоляю... отпусти...

Всё мелькает — всполохи его оскаленных, словно у зверя, зубов, его истеричный смех.

Хруст — самый болезненный, громкий и почти осязаемый.

Мне больше не больно.

За миг до финала я смотрю в его глаза: глаза безумца, в которого мне по несчастью случилось влюбиться.

Все стирается. В голове вспыхивают воспоминания о маме, о сестре, о когда-то счастливой жизни. Я больше не вижу его. Я больше не чувствую боли, не ощущаю давления. Я закрываю глаза и улетаю. Туда, где обязательно встречу его.

И отомщу за свою смерть.

Герман

Хруст, раздавшийся под моими пальцами, словно отрезвляет. Разжав пальцы, я тычу ими в Святославу.

— Вставай, блядь! — кричу, внутри бурлит агония. — Вставай, сучка! Вставай! — пинаю ее кулаками, но эта падла остается лежать неподвижно.

Тело окатывает дрожью. Голова то и дело дергается вправо, и внутренне мне хочется разораться от того, что я ещё не могу до конца принять, на деле же просто смеюсь.

Смеюсь над ее телом…

— Вставай, вставай, — бубню одно и то же, но эта сука упорно лежит с открытыми стеклянными глазами и не моргает.

Сползаю с кровати, ощущая кровь на своем члене и между ног.

Блядь, блядь, блядь. Тяну с кровати простынь, чтобы оттереться, но вместо этого сам пачкаюсь в этом дерьме.

Смотрю на свои пальцы, и мне кажется, что они липкие, по локоть в крови, они склеились между собой, словно горячая смола, и я тону в ней. С головой. Стены давят, вынуждая спуститься на пол и закрыть руками голову.

В ушах жужжит, словно рой пчел. Я отмахиваясь от них, кричу, кидаю предметы мебели. Слёзы катятся по щекам. Я снова подхожу к ней.

— Вставай! — теперь уже злюсь.

Хватаю ее за руку и дергаю на себя, но она валится на пол словно тряпичная кукла.

Между ее ног кровавое пятно, на шее черные борозды от пальцев…

Она сама себя задушила… Пячусь назад, вырывая светлые волосы.

Она сама… сама задушила. Не я. Не я. Она сама… Отбегаю от нее к углу комнаты и сажусь, сжав колени. Смотрю на неё.

Она валяется на полу, не двигается. Волосы раскинулись веером, и я жду, что она сейчас пошевелится, встанет на четвереньки, заорёт зверем, вцепится в меня зубами — но она не делает этого.