Книга Мои попытки, страница 121 – Лина Мур

— Роко, ты не насиловал Дрона. Я говорил с ним. Ты не трогал его.

— Но я же… я помню, пап. Я помню. Помню этот ужас в его глазах, когда я его коснулся. Я помню… он всегда трясётся от страха передо мной, как будто я… я… они. Я больше так не могу, пап. Хочу сдохнуть… убей меня. Ты же ненавидишь меня, а я… все, кого я люблю, ненавидят меня. Я виноват во всём… пап, мне так больно.

— Тише, Роко, никто тебя не ненавидит. Ты будешь в порядке. Давай, постой так немного, хорошо? Я помою тебя.

— Меня тошнит… меня так сильно тошнит…

Всё перед моими глазами становится тёмным, грудь разрывается от боли, и я падаю в этот ненавистный мрак. Я падаю, и меня скручивает от нехватки кислорода.

Глава 18

Дрон

Ненавидеть себя это привычно. Я ненавидел себя с рождения. Испытывать отвращение к себе тоже довольно нормальное моё состояние. И я ведь не один такой. Многие уродуют свою кожу, лицо, выкалывают себе глаза и наносят увечья, только бы не привлекать других людей. Только бы их не трогали. Только бы услышать желаемую тишину. И мы так глубоко уходим в это состояние, что перестаём думать о других людях, так как уже выработалась привычка считать, что они недостойны этого. Они просто не заслужили потому, что всегда причиняют нам боль. Они всегда пытаются уничтожить нас. А когда внезапно распахиваешь глаза, осознавая, что становишься причиной, от которой другому человеку больно, и он не заслужил этого, то на тебя обрушивается понимание, что ты не лучше тех, кто сделал всё это с тобой.

Аккуратно провожу по лицу Роко прохладным полотенцем. Кажется, что только сейчас я замечаю тёмные круги под глазами Роко. Каждый вдох даётся мне с трудом, пока я протираю его. Обычно это он ухаживает за мной, а я теперь тот, кто трезв, не обкурен и не подыхает на кровати. Я бы мог сказать, что смачиваю полотенце и снова касаюсь им лица Роко, его шеи, груди и рук, потому что он сильно горел, и мне просто было страшно за то, что он умрёт у меня на руках. Но на самом деле я этого хочу. Касаться его становится жизненно необходимым для меня. Я ласково веду взглядом по предплечью Роко и протираю его, затем ниже. Мне никогда не разрешали ни о ком заботиться, так как считали меня извращенцем. Мне запрещено было касаться младшей сестры, только гулять с ней в инвалидной коляске, и всё. Запрещено было даже поправить ей волосы или же платье. Ничего нельзя было. Я никогда не заботился о другом человеке физически. И это приятно.

— Привет, — сиплым голосом произносит Роко.

Я вздрагиваю, вскидывая голову, и улыбаюсь ему.

— Привет. Как ты себя чувствуешь? — интересуюсь, убирая полотенце.

— Как дерьмо, — отвечает со стоном он, прикрывая глаза.

Беру бокал с водой и бросаю в него шипучую таблетку. Пересев со стула на кровать, приподнимаю голову Роко и прислоняю к его губам стакан.

— Выпей, это обезболивающее. Наверное, у тебя жутко болит голова.

Он кивает и делает маленькие глотки. Я уверен, что горло у него тоже ужасно дерёт, как и мышцы всего тела ноют.

Роко откидывается обратно на подушку и прикрывает глаза, тяжело дыша.

— Где я?

— В квартире, в которой я живу, — отвечаю, снова смачивая полотенце и прижимая к его лбу.

— Что со мной… — Роко замирает, а затем его глаза распахиваются. В них концентрируется страх, а затем сквозит боль.