Книга Чужие дети, страница 155 – Лина Коваль

Мерзко от слов отца про собственную дочь.

Я ведь всегда жил со стойким убеждением, что чужого ребенка полюбить невозможно, но понять сейчас Александрова не в силах.

Как?

Как можно отталкивать любящего тебя ребенка — беззащитного и беспомощного — только лишь потому, что в нем течет чужая кровь?

В голову бьет еще одна мысль.

Коля Иванов…

Ведь я поступаю с ним точно так же. Замечаю, что парень тянется, но намеренно его игнорирую. Пропускаю отправляемые им сигналы и делаю вид, что все и так в порядке.

Но это непорядок…

И как там Катя советовала? Представить, что я… уже их люблю, и тогда сердце откроется? Может быть, не только мое. Ведь Илья нормальный парень, здравый. Скорее всего в нем я даже больше узнаю́ себя, чем в младшем?

— Я попробую, — поворачиваю ключ в замке зажигания и вбиваю в навигаторе адрес кадетского училища.

Припарковав автомобиль возле корпуса, широким шагом направляюсь к входу. Нетерпение подгоняет и заставляет мозг не анализировать ни странного оживления кадетов перед зданием училища, ни отсутствия дежурного воспитателя на посту.

Так всегда было — и в работе, и в личной жизни: если уж я в чем-то заинтересован — все остальное не имеет значения.

Раньше я считал, что вышесказанное относится и к Кате, но спустя семь лет с момента, как увидел ее — испуганную и окруженную темными волнами Черного моря — многое поменялось. Наш долгий, извилистый путь навстречу друг другу дал мне одну правильную истину.

Возможно, это даже главная мысль для мужчины.

Моя женщина — вовсе не первый пункт в списке дел, а та, кто дает мне вдохновение вести этот список.

Моя женщина — вовсе не мое главное достижение и не награда, а та, кто дает силы достигать и побеждать, гореть вдохновением и идти в неизведанное, поэтому нужно ее беречь. Беречь сильнее, чем все награды.

— Добрый день, — перебивает мысли непонятно откуда взявшийся воспитатель. Смотрит на меня испуганно и странно.

— Добрый, — прохожу мимо. Поднимаюсь на второй этаж и дергаю ручку на двери первого заместителя начальника.

Разговор у меня конкретный: хочу забрать Колю и Илью на выходные. По документам все в порядке, гостевой режим с опекой согласован, проблем быть не должно. Охрану тоже обеспечу.

В глаза бьет яркий верхний свет.

— А Адам Лазаревич? — резко поднимается первый зам. Кажется, Борис Владимирович. — Вам уже сообщили?

— Что сообщили? — озираюсь.

В кадете, который сидит на стуле у окна, не сразу, но узнаю Илью. По затылку, потому что голова его опущена. Плечи при этом прямые. Выправка идеальная, армейская.

— Что-то случилось? — поспешно закрываю дверь за собой и прохожу внутрь.

Борис Владимирович заметно нервничает. Выправляет китель и смотрит на Илью сердито.

— Мелкий пострел ваш. Сбежал… — переводит взгляд на меня.

— Что значит «сбежал»? — чувствую неприятное волнение в груди. — Как он мог отсюда сбежать?

— А вот так! Самовольно покинул учебное заведение со своим товарищем. Это грубое нарушение дисциплины. Сидим вот, со старшим разбираемся. Оба у меня под отчисление пойдут…

Илья резко поднимает лицо, и я впервые вижу на нем столь сильные эмоции: искреннее возмущение, непомерная обида и… страх. Да пожалуй, это из-за страха уголки глаз подростка предательски блестят.

В голове проносится целая вереница воспоминаний. Я ведь видел братьев в разные моменты жизни. Впервые — в ночь, когда погиб их отец. Они тогда были совсем маленькими, сопли по лицу оба размазывали. Потом вспоминаю день, когда умерла Ирина. Колька плакал. Делал это так, что у меня, у чужого взрослого человека жилы выкручивало, а старший молчал. Смотрел в одну точку и молчал.