Книга Чужие дети, страница 91 – Лина Коваль

— Я буду очень быстрой, папочка.

Дочь, словно вихрем, выносит из гостиной.

Задев взглядом журнальный столик, на котором ровной стопкой составлены фирменные папки телевизионного канала Багдасарова, Адам снова отворачивается к окну.

Воздух наполняется неловкостью, густеет. Мне это не нравится.

Меня это беспокоит.

Я поправляю ворот платья, волосы, складываю руки на груди и, касаясь лопатками стены, предельно деликатно обращаюсь к широкой спине, загораживающей свет:

— Как прошел ваш день?

Мой вопрос обычный.

Стандартный, черт возьми.

Этим я себя и успокаиваю, и одновременно распаляю до предела. В носу начинает свербеть, я чувствую, как губы с силой сжимаются, чтобы, не дай бог, все не испортить.

Очень хочется, чтобы наши корабли прекратили дрейфовать в нейтральных водах, потому что я никогда не была к Адаму равнодушна. Ни одного дня с момента знакомства.

Я любила его, ненавидела, каюсь, жалела, восхищалась его способностью управлять людьми на съемках, влюбилась в него снова как в заботливого отца нашей дочки.

Боже! Какой он отец!

Лучшего я бы своей дочери не пожелала. Каждый раз, когда Лия приезжает от Адама с очередным новым платьем, сумочкой, бусинками или тысячной куклой и вываливает на меня ушат неуправляемых детских эмоций, рассказывая, где она была и чем занималась, я… тоже превращаюсь в девочку.

Маленькую одинокую Катю в стенах Шуваловского дворца.

Любить — это тоже искусство. И если принято считать, что высшим искусством является кино, то высшим искусством Адама Варшавского является любить, в том числе и кино. Кино он любит сильно. Но нашу дочь — больше.

Только один этот факт и осознание, что своими новыми отношениями я действительно сделала ему больно, останавливают от едких замечаний, когда Адам оборачивается.

— Чего ты от меня хочешь, Катя?

Мои пальцы сжимают холодные плечи, а лицо вспыхивает. Этот контраст температур вызывает невольную дрожь на грани озноба.

Голос тоже дрожит, но артикуляция четкая и ясная:

— В цивилизованном обществе среди взрослых, самодостаточных людей так принято, Варшавский: здороваться, если вы знакомы, спрашивать «как ваше здоровье?», «как дела?», прощаясь, говорить «пока». Это… нормально.

— Никогда не считал себя цивилизованным, — замечает Адам. — Но… критику из уважения к тебе во внимание приму.

— Спасибо. — Я выдыхаю.

— Прости, что был невежлив. День прошел отлично, Катя. Мы съездили в парк, тот, что неподалеку от вас. Лия, как обычно, игнорировала аттракционы для детей ее возраста и подходящие по росту, нацелилась на более взрослые, а потом громко рыдала, когда ей было отказано на кассе. Я не знал, как ей помочь…

Опустив глаза, кончиками пальцев касаюсь шеи и едва сдерживаю понимающую улыбку.

— Уверена, зрелище было что надо! — замечаю тихо.

Адам громко и натянуто усмехается.

Кажется, мы разговариваем.

— Просто невероятное зрелище — поверь мне на слово. Пришлось срочно менять планы и найти кинотеатр… Там она успо…

— У Лии новая знакомая, Адам? — перебиваю его невпопад и поднимаю глаза.

— Да, — уверенно отвечает. Непонимающе приподнимает брови.

— Хорошо, — я киваю. Отчего-то смущаюсь. Или злюсь?! Эмоций целый букет. Я вдумываюсь, шумно тяну носом воздух, пытаясь их осознать и потушить внутри, но буквально физически ощущаю, как меня несет. — Очень тебя прошу, перед тем как знакомить нашу дочь со следующей подружкой, сообщи мне, Адам, — выдаю ему в этой агонии.