Книга Разбейся и сияй, страница 11 – Сара Штанкевиц

Снова внимательно рассматриваю фото руководительницы курса для начинающих. Девушка на четыре года младше меня и, как видно, невероятно хорошо распорядилась своей жизнью. По крайней мере, так следует из короткого описания рядом с фотографией. Я вдруг чувствую страшное уныние, но это чувство мне уже хорошо знакомо, оно ежедневно сопровождает меня весь последний год. Боже, я сам себя больше не выношу.

Закрываю глаза, отодвигаю от себя черную пучину мыслей, делаю глубокий вдох. Хотя я не слышу собственного дыхания, я уверен, что оно сейчас хриплое. Чувак, чего ты испугался? Это всего лишь попытка отплатить матери добром. Глядишь, и Эндрю отстанет.

Мне неприятно, что мать звонит Эндрю, когда ей плохо, хотя понимаю, что он сейчас способен лучше ее утешить, чем я. В школе мы почти каждый день проводили вместе, и Эндрю стал для нее вторым сыном. Причем не таким никчемным, как я.

Не знаю, как долго я сидел с закрытыми глазами и боролся со своими мыслями. Когда я снова открываю глаза, экран телефона уже заблокирован, то есть прошло не меньше пяти минут. Я провожу пальцем по экрану, прокручиваю по веб-сайту и нахожу информацию о времени проведения курса для начинающих. Мое сердце и горло сжимает железный кулак. Ни Эндрю, ни мама понятия не имеют, почему я так сопротивляюсь и не хочу взять жизнь в свои руки, вернуть ее себе, после того как ее грубо у меня отобрали. Они думают, что я перестал с ними разговаривать, потому что не слышу собственного голоса. Нет, я и сегодня мог бы взять телефон, написать маме, чтобы она приехала, и извиниться перед ней. Сказать, что люблю ее. Но я не могу.

Я молчу не потому, что потерял слух. С этой проблемой я как-нибудь справлюсь.

Я молчу, потому что боюсь снова заговорить. Не важно, на каком языке.

Радостное предвкушение понедельника через два дня превратилось в откровенное беспокойство. Сегодня утром это беспокойство ведет себя так же непослушно, как копна на моей голове. Перепробовав четыре разные прически и все их отвергнув, я недолго думая завязала волосы на макушке в конский хвост и весь завтрак мысленно внушала себе уверенность. Только бы продержаться день, продержаться на уроке, продержаться остаток недели.

Я не боюсь, что за полгода разучилась преподавать, для этого я слишком упорно занимаюсь в университете и часто общаюсь с братом.

Когда Джейми появился на свет, мне было двенадцать и моя жизнь вряд ли чем-то отличалась от жизни ровесников. Хотя меня начали интересовать мальчики, поговорить об этом я могла только с бабушкой. Моя мать слишком редко бывала дома, и ее по-настоящему интересовали лишь мои школьные оценки. Когда оценки были хороши, она была довольна. За плохие наказывала меня молчанием. В то время я еще не знала, что не все родители такие, как моя мама. Что есть родители, для кого успеваемость их ребенка не главное. Именно бабушка показала мне, что моя человеческая натура важнее всяких оценок.

Подружки у меня тоже были; впрочем, если подумать, ни одна не умела быть по-настоящему хорошей подругой. Они при всем желании не могли понять, почему я так радуюсь предстоящему появлению брата и с какой дури пометила в календаре расчетную дату его рождения и отсчитываю оставшиеся дни.

Сказать, что рождение брата стало для меня чудом, – ничего не сказать. С тех пор как я впервые посмотрела в любопытные глазки Джейми и потрепала его по миленьким щечкам, ощущение чуда не оставляло меня ни на минуту. Через несколько недель врачи заметили во время обследования, что с ребенком творится неладное. Он не реагировал на окружающие звуки, как это делают другие дети его возраста. Наши голоса не помогали Джейми успокоиться, когда он громко кричал, – а кричал он часто. Вскоре у отца лопнуло терпение, и он удрал. Это случилось почти ровно десять лет назад, и с того январского воскресенья я никогда ничего о нем не слышала.