Книга Разбейся и сияй, страница 38 – Сара Штанкевиц

Ричард, напротив, задаст всего один вопрос: «Ты счастлива, дитя мое?»

И я не смогла бы на него ответить, потому что до сих пор сама не знаю ответа. Неужели гормоны играют со мной злую шутку и потом подставят ножку, чтобы я шмякнулась носом в грязь действительности, которая навсегда связала меня с их сыном? Узы, соединявшие меня и Мейсона до того, как он записался в армию, были слишком крепки.

Ноябрь в Техасе накинул на город серый полог. Я вижу первые жилые дома с левой стороны Пайн-стрит, оставляю реку за спиной и направляюсь к белому дому с синими ставнями. Мы с Мейсоном мечтали, что однажды устроим здесь гнездышко, когда Ричард и Оливия наконец осуществят свою мечту о кругосветном путешествии. Мы даже решили, в каком месте поставим детскую кроватку. Планировали жарить мясо на гриле по пятничным вечерам и устраивать пикники с блинами по воскресеньям. Кроме того, собирались сделать в саду за домом бассейн.

А сегодня я вступаю в знакомый палисадник и чувствую себя непрошеным гостем. Родители Мейсона твердили, что считают меня частью семьи, но я не уверена, что хочу ею быть. Постоянно возвращаться в прошлое, в дом, помнящий смех Мейсона, которого я больше не услышу? Проходить мимо комнаты, где мы впервые вместе переночевали, где я первый раз познала мужчину?

Собираю остатки храбрости, поднимаюсь по трем ступенькам и нажимаю кнопку дверного звонка. Горло невольно перехватывает. До сих пор помню, с каким возбуждением приходила сюда после того, как мы познакомились. В то время Мейсон жил с родителями, поэтому мы обычно встречались или у него, или в городе.

При звуке шагов за дверью хочется немедленно развернуться и убежать. Инстинкт, толкающий к бегству, призван оберегать меня, а на самом деле только ставит палки в колеса моего исцеления. Когда Оливия открывает дверь и смотрит на меня как мать на родное дитя, инстинкт бегства превращается в нечто иное – в желание, чтобы тебя заключили в объятия. Именно объятий мне не хватало от матери. С того черного дня в апреле она обняла меня всего один раз.

— Хейзел, дорогая! Какой сюрприз! Проходи!

Оливия расставляет руки, и секунду спустя я утыкаюсь носом в ее плечо.

— Посмотри, кто пришел, Ричард! – зовет она мужа, вводя меня в дом и тихо закрывая за собой дверь.

На первом этаже пахнет ванилью – этот аромат навсегда стал в моем сознании символом любви. Любви и утраты.

— Как хорошо вас видеть, – всхлипываю я, роняя слезы на бежевый пуловер Оливии. Я знала, что соскучилась, однако не ожидала, что тоска окажется такой сильной. Я нескоро выпускаю мать Мейсона из объятий. Она смотрит на меня с теплой улыбкой. Венчик морщин, окружающий ее голубые глаза, наносит моей душе болезненный укол. Мне не суждено узнать, будут ли у Мейсона в зрелом возрасте такие же морщинки или он пойдет в отца… Ричард по-прежнему выглядит молодо, хотя ему за пятьдесят.

— Значит, я не ослышался!

Густой голос, каким Ричард в моем воображении читал бы сказки нашим с Мейсоном детям, заставил меня оторвать взгляд от Оливии. Отец Мейсона с улыбкой подходит к нам, тоже расставляет руки и крепко обнимает меня.

Рост Ричарда метр девяносто – настоящий великан, я всегда чувствую себя в его объятиях маленькой девочкой. Сегодня не исключение. Нет, сегодня все-таки чуть иначе. Сейчас я чувствую себя ребенком не только из-за роста, но также из-за сумбура в сердце. Раньше я считала, что взрослые всегда держат свои эмоции под контролем и что так и должно быть. Что надо держать себя в руках и, сжав зубы, продираться через жизнь. Однако истина в том, что очень много взрослых отрезали себя от своих чувств, словно увидели в них страшное зло, и такое отношение вовсе не говорит о том, что они держат свою жизнь под контролем. Скорее наоборот.