Книга Разбейся и сияй, страница 37 – Сара Штанкевиц

Кэмерон: Ты знаешь об ослах больше, чем я о своем любимом художнике. Пожалуй, мне следует задуматься. Джейми уже спит?

Внезапная смена темы воспринимается совершенно нормально, как будто мы обмениваемся сообщениями целую вечность. Между тем я впервые написала Кэмерону только сегодня утром. Большим пальцем нажимаю на его фото в профиле, и улыбка вновь освещает мое лицо. Фото, как видно, не новое, Кэмерон выглядит на нем намного моложе. И веселее. Беззаботнее. На фото нет и тени печали, сквозящей сейчас в его глазах. Я в который раз задаюсь вопросом, что с ним случилось с того момента, когда была сделана эта фотография.

Хейзел: Да, он жутко устал.

Кэмерон: День определенно выдался нелегкий.

И не только для Джейми, для меня тоже, однако об этом я не говорю – не хочу перегибать палку. Или сказать? О боже, я совсем потеряла навык ведения таких разговоров!

Хейзел: Теперь хоть скажешь, почему ты на меня так странно смотрел? У меня лазанья в зубах застряла, а я об этом не подозревала?

Кэмерон печатает, я напряженно наблюдаю за тремя точками, но он не торопится с ответом, то и дело останавливается, думает. Я нервно грызу ногти, а ведь вроде бы давно избавилась от этой глупой привычки. Сейчас все вернулось – сердцебиение, нервозность, щекотка в животе.

Кэмерон: Нет, не застряла. Просто ты очень красиво выглядела в ковбойской шляпе и с розовыми щеками.

Интересно, на какое время сердце человека способно перестать биться, не вызвав фатальных последствий? Я перечитываю последнее сообщение и ничего не могу поделать – бабочки в животе взмывают в область сердца, снова заставляя его учащенно биться.

Прежде чем я успеваю ответить, дедушка протыкает чудесный мыльный пузырь моих мыслей тихим смехом. Я скашиваю глаза в его сторону с вопросительным выражением.

— Говоришь, нормальный парень, Орешек?

Дом родителей Мейсона находится рядом с прибрежным парком Кольера. Когда я приходила сюда, обязательно гуляла по берегу реки Нечес. И сегодня тоже – но не гуляю, а совершаю пробежку. Приходится бежать быстро, чтобы не задавили воспоминания, связанные с каждым клочком здешней земли. Как часто сидели мы с Мейсоном на этом берегу!

Температура впервые за много месяцев опускается ниже двадцати градусов, реку ерошит легкий ветерок. Я бегу вдоль берега, мысленно готовясь к часовому визиту к родителям моего бывшего парня. После смерти Мейсона я навещала Ричарда и Оливию несколько раз; со времени последнего посещения прошло три месяца, и угрызения совести заставили меня пойти к ним сегодня. Я знаю, что они на меня не в обиде, смерть их сына по-своему тоже вырвала меня из жизни. Мне хочется сказать им, что я впервые за долгое время снова чувствую себя живой, но боюсь, что они составят обо мне превратное представление.

Как долго принято жить в оцепенении, прежде чем тебе будет позволено очнуться? Как долго должна душить печаль, прежде чем можно будет вздохнуть полной грудью? И что подумают Ричард с Оливией, если узнают, что мои мысли уже несколько дней вращаются не вокруг их сына, а вокруг другого мужчины?

В принципе, я знаю ответ заранее. Оливия скажет, что все нормально. Возможно, даже спросит, кто этот молодой человек и где мы познакомились. А еще я знаю, что она будет задавать эти вопросы, ощущая жжение в глазах, потому что мое место было рядом с Мейсоном.