Книга Год моего рабства, страница 84 – Лика Семенова

— Он забрал его в свой тотус на правах отца. Потому что мальчик. Им всем нужны мальчики… Если бы я родила девочку, я бы смогла со временем выкупить ее у Кольер. Или вновь продаться, поменявшись с ней местами. Но родился мальчик. Полукровка.

Она поймала мою руку и нервно гладила, кажется, даже не осознавая, что делает. Не замечала, что уже размазывает по ней слезы.

— Он привозит его, чтобы ты могла увидеть сына?

Пальмира как-то судорожно хохотнула:

— Кто? Эта черная тварь? — Она покачала головой и затряслась от ненормального беззвучного смеха: — Ему такое и в голову не придет.

— Тогда как он здесь? Мальчик?

Пальмира сглотнула:

— Все мой благодетель — господин Элар. Единственный человек среди них, у которого есть сердце. Если бы не он — я бы никогда не увидела собственного ребенка. Я до конца жизни не смогу отблагодарить господина Элара. Он находит моменты, когда это чудовище приезжает вместе с моим мальчиком. И устраивает нам короткие встречи. Конечно, тайком от Кондора. Тайком от всех. — Пальмира развернулась и встала передо мной на колени, стиснула пальцы: — Мирая, умоляю, пожалей меня! Если кто-то узнает об этом, я больше не смогу видеть сына. Это убьет меня. Я готова на все, чтобы хоть иногда иметь возможность поцеловать его, подержать за руку. Просто смотреть на него. — Она опустила голову: — Есть матери, которые, не колеблясь, бросают своих детей. А я дышать не могу, не видя своего.

Я не хотела плакать вместе с ней, но это было невыносимо. Глаза разъедало от беззвучных слез. Просто ждала, когда Пальмира возьмет себя в руки. Хотя… смогла бы я на ее месте? Не знаю… Не знаю. Я лишь остро понимала то, что не хочу быть на ее месте. Никогда. Даже в кошмаре.

— Поэтому ты не уходишь отсюда?

Она лишь кивнула несколько раз.

— Я была на твоем месте, Мирая. Главное — не окажись ты на моем. Мне дали плохие советы. Если бы я была покорной — я бы быстро наскучила ему. Все было бы иначе.

Я молчала. Казалось, будто я погружаюсь под воду, на глубину. Тону, но еще не понимаю этого. И вот уже захлестывает паника, но тело не слушается.

Пальмира расценила мое молчание по-своему, даже слезы утерла:

— Прошу, скажи, что не выдашь меня. Умоляю. Проси, что хочешь. Я сделаю все, что только смогу. Только пожалей.

Я кивнула:

— Не бойся, Пальмира. Никто ничего не узнает. Я даю тебе слово. И сдержу его. Только и ты сдержи свое.

Пальмира выпрямилась, подняла голову:

— Что я могу сделать?

— Раздобудь мне навигатор и настрой его на выход у поверхности. Как можно скорее.

У стервы было хорошее настроение — фантастическая редкость. Она даже беспрерывно улыбалась, вышагивая по садовой дорожке в сопровождении вереницы рабынь. Еще бы, вчера вечером она довела отца едва не до припадка. Так, что тот до полуночи курил дарну в покоях, а потом высек до кровавого мяса одну из своих наложниц за какую-то мелочь. Но Грейн никогда не видел, чтобы мачеха улыбалась так. С того самого вечера, когда Урсула вернулась неизвестно откуда в мокром платье, что-то изменилось. Она изменилась, будто снова хлестала свои зелья. Но нет… это было исключено: медики наложили строжайший запрет. За его соблюдением следил весь дом, все: от управляющего до последнего раба.

Так какую диковинную блажь словила эта истеричка? Этот вопрос свербил, как заноза, не давал покоя. Грейн даже сам не понимал, почему. Чутье? Предчувствие? Но с завидной периодичностью в последнее время пользовался позабытыми тайными ходами дворца, чтобы подсмотреть за мачехой. Правда, результат был унылым. Перепалки стервы с отцом не интересовали. Истерики Урсулы мало отличались одна от другой. Даже наборы фраз, брошенных в лицо супругу, не пестрили разнообразием. Грейн все же должен был признать, что при всех многочисленных недостатках отца какое-никакое терпение было все же его неоспоримым достоинством. Беременность и вовсе сделала его жену невыносимой и капризной.