Книга Благочестивый танец: книга о приключениях юности, страница 3 – Клаус Манн

Вскоре он опять обращается к письму и продолжает. Очевидно, что он начал писать его давно – другими чернилами, возможно даже, в другом городе. Но теперь он продолжает. Усердно, поспешно, но все же тяжеловато скользит его рука по бумаге. По-детски крупно и доверчиво выстраиваются слова. Над ними склонилось лицо – серьезное и сосредоточенное, но все же с маленькой смеющейся черточкой у рта, – так дети склоняются над своей игрой, которая для них хоть и важна, но все же остается игрой. Один раз его взгляд даже отрывается от бумаги и обращается к одной из фотографий, стоящих перед ним. И как будто тихий голос слышится ему, отчетливо, мягко и вместе с тем строго: «Что вы там пишете, любезный, что это за высокопарная болтовня? Пафосная и путаная?» А мальчик, со свойственным юности высокомерием, отвечает своим таинственным, сдержанно-веселым, озорным взглядом: «Послушай, та, которой я пишу, поймет. Сегодня я ей ближе, чем ты. Слово всегда запутано, слова вообще сбивают с толку. Но благодаря слову становится ясно, за хорошими словами возникает ясность». Он склоняет светлый лоб и сосредоточенно пишет дальше.

Внезапно он вскакивает, отходит на пару шагов от письменного стола и останавливается посреди комнаты. Он раскидывает руки, как будто хочет объ

ять что-то. Но оказывается, он просто потягивается, словно только что пробудился ото сна. Вокруг него был номер, маленький, сумрачный гостиничный номер. На стене в светлой деревянной раме висел небольшой портрет, изображающий даму и вставшую на дыбы лошадь. И кровать стояла, молчаливо громоздясь ввысь, – чего она только не повидала? Снаружи в коридоре болтали горничные. И легкий, незнакомый аромат веял через окно, – какие только цветы ни растут на юге! Лица, расплываясь, глядели с письменного стола. А тот, что стоял в сторонке у кровати, смотрел так трогательно серьезно и собранно. Был ли это ребенок? Мальчик? А может быть, юноша? Но его украсили черным ожерельем. И начатое письмо лежало – белый лист, на котором слова выстраивались по-детски крупно и доверчиво.

А снаружи был незнакомый южный город, разогретый под вечер и шелестящий своими фонтанами, а за ним начиналось море.

Руки его опустились. Он стоял худенький, с опущенными руками – стройный и строгий. Так он выглядел, как кроткий молодой воин, – его лик белел в сумерках над чернотой костюма – как часовой, который охраняет нечто священное, часовой в этой чужой комнате. Он выглядел как танцор, который еще раз напряг свое тело, собрался, прежде чем торжественно высвободить его в танце – в большом танце через эти незнакомые комнаты, незнакомые моря, через этот незнакомый мир.

1.

Андреас Магнус еще жил в доме своего отца, когда однажды ночью ему приснился сон. Он был столь болезнен, причинял такую страшную боль, что Андреас, пробудившись, обнаружил свою подушку промокшей от слез.

Сон начинался в маленькой полутемной каморке, сверху донизу заполненной крестами и свечами, и всякой церковной утварью из серебра и воска. За прилавком стояла продавщица, едва заметная среди множества теней, с необычной прической – волосами, равномерно разделенными ленточками или стянутыми в отдельные пучки – и с чудным взглядом цвета зеленой воды, откуда-то снизу. Андреас выторговал у нее за последние деньги черные четки. Они стоили очень дорого – несоразмерно дорого, как ему показалось. Его карманы оказались совсем пусты. Ему на самом деле было нелегко выложить последнюю наличность этой даме за прилавком. Но она с улыбкой ангела взяла деньги, ловко спрятала их в черной кожаной сумочке, предназначив их, вероятно, для благотворительной цели. Он собрался покинуть лавку, и она тихо сказала ему на прощание: «Храни вас Господь», – так говорят детям, отправляющимся в дальний путь.