Книга Это все монтаж, страница 134 – Лори Девор

— Помнишь «семейные обстоятельства» в день, когда мы должны были познакомиться? Мне пришлось лететь во Вьетнам, потому что мой отец напился в баре, подрался с кем-то, а потом заявил жене, что пойдет топиться в Южно-Китайском море. Как любой нормальный уравновешенный человек, знаешь.

— Ой, – сказала я. – Соболезную.

— Я тоже, – с горечью ответил он. – А теперь рассказывай свою печальную историю. Нью-Йорк.

— Мое падение, – ответила я.

Он приподнял бровь:

— Но Нью-Йорк же был твоей землей обетованной?

— Ага, – сказала я, отрываясь от вина и кивая. – Поначалу. И опубликованный роман был моим горшком золота по ту сторону радуги. Чтобы не смешивать метафоры.

— Ни за что, – усмехнулся он. Я выудила из-под себя подушку и ударила его. – Эй! – Он навалился на меня сверху, притворяясь, что борется, а потом привлек меня к себе за подбородок, наклонился и поцеловал. – Так что там с Нью-Йорком? – переспросил он.

— Как ты можешь в такой момент думать о Нью-Йорке? – шепнула я в ответ, убирая с его лба темную прядь волос.

— Расскажи мне, – сказал он. – Расскажи мне без камер.

Эти его слова что-то для меня значили.

— Нью-Йорк был моей Страной Чудес. На каждом углу новая кроличья нора, и я думала, что исследую их все. Стану сотней тысяч разных людей, напишу миллион разных историй. Не буду такой, как все остальные.

— И?

— И… – я рассмеялась, – все равно стала. Вышло очень утомительно. Я ничем не отличалась от любой другой одинокой девчонки в Нью-Йорке, которой всю жизнь твердили, что она не похожа на других, что она – особенная.

Он придвинулся ко мне поближе, обнимая меня одной рукой и нависая надо мной, облокотившись о кровать.

— Чего вообще хорошего в том, чтобы быть особенным? – спросил он.

— Ну, – я легко улыбнулась, – я смотрела это шоу. Разве это не верный способ завоевать девушку?

Он рассмеялся и снова поцеловал меня.

Тот вечер в номере как будто существует в своем собственном измерении, куда можно добраться только через червоточину, которой мне, увы, скорее всего, не воссоздать. Вот о чем я размышляю, сидя в этом крошечном французском номере, как в ловушке.

— Что, если я просто сделаю это? – говорю я, когда мой пульс немного успокаивается. – Сознаюсь во всем, пока Маркус на нас не донес? – неровно вздыхаю.

Сложно не заметить, как он дергается.

— Хочешь доиграть до конца?

— Не знаю, – говорю я. Он поднимается на ноги и идет к холодильнику. Возвращается и вручает мне бутылку воды. Я беру ее, делаю большой глоток и только потом снова на него смотрю. – Хочу ли?

— Ты говоришь, мы с тобой… – Он оглядывается, как будто ожидает, что кто-то сейчас выскочит из какого-нибудь потаенного места за мебелью.

— Мы с тобой… – говорю я.

— Ага, – отвечает он. – Вот именно. Чего, в таком случае, ты этим добьешься?

Его вопрос заставляет меня опешить. Когда я вообще в последний раз думала, что добьюсь в этом бедламе чего-то, кроме боли и стыда?

— Не знаю, – признаюсь я. – Избавлюсь от этого кошмара.

— И окажешься посреди нового, – быстро отвечает Генри. – Просто… Мне кажется, что так ты себе только хуже сделаешь, Жак. Войдешь в историю как та девчонка, которая трахнула продюсера на «Единственной». Это не ты. Ты – автор. Ты из тех женщин, на которых равняются другие женщины.

— Говорит продюсер, которого я трахнула, – отвечаю я.