Книга Приятель, страница 20 – Артем Рудик

— Пойдём, соберём с тел что-нибудь полезное. Раз уж перестрелки избежать не удалось. Роса, — она постучала по крыше авто, — Давай, тоже помоги нам! Поищем у этих парней что-нибудь стоящее.

Девочка с энтузиазмом вышла наружу и, в припрыжку, с небольшой сумкой наперевес, побежала обворовывать трупы бандитов. Звезда взяла из машины свою сумку и также направилась к расстрелянным нами автомобилям, зазывая меня за собой взмахом руки. Я, нехотя, поплёлся следом. Эйри молчал.

Картина того, что я сделал, будет стоять у меня перед глазами также чётко, как и труп того охранника. Это… Это было ужасно: пятнадцать тел, у десяти из которых по ровной дырке в центре лба, много крови, много гильз, много оборванных жизней.

Меня даже стошнило от запаха и вида, как только я стал подходить к месту перестрелки. Стошнило ещё станционной лапшой с маринованным яйцом. Именно в этот момент, согнувшись у обочины, я окончательно закрепил для себя, что как раньше уже точно не будет. Никогда.

Никогда я больше не буду вести обычную и тихую жизнь. Никогда мне не сидеть на парах, скучая. Никогда не есть бобовой лапши. Никогда не увидеть своих друзей и знакомых со станции. Я теперь был здесь, в пустошах. Частью этого дикого и жестокого мира. Мира, который наверняка ещё не раз заставит меня убивать ради выживания и принимать столь же тяжёлые решения, как сегодня.

Это было подобно посвящению в новую жизнь. Я когда-то читал о древних племенах, где мальчики обязаны были проходить инициацию охотой, убивая своего первого зверя и так переходя во взрослую жизнь. Все эти тела были моей инициацией, моим зверем и моим посвящением.

В один момент мне стало так тоскливо и неприятно. Я заскучал по всему тому, что у меня когда-то было. Заскучал по Ване, по Майе, по институту, по своему блокноту для рисования, да даже по профессорам и однокурсникам, по каждому заскучал. Былая жизнь просто выплыла из моих рук. По щеке прокатилась солёная слеза. Затем ещё одна.

Я заплакал, таращась на груду тел. Заплакал, к своему стыду, не о содеянном, а о потерянном. Я заплакал о себе любимом и своих личных потерях. Я… просто не мог сдержать слёз.

Это заметила и Звезда, снимавшая куртку с трупа неподалёку:

— Ты чего это, ангел? Тебе что, их жалко, что ли стало? О мёртвых, конечно, либо хорошо, либо ничего… Но это сволочи те ещё были, пусть и соседи наши. Территорию у нас отжимали, пользуясь тем, что их больше и ответить им никто не решался…

— Да я, не из-за них плачу. Хотя и из-за них тоже, но больше из-за себя, — честно признался я, вытирая слёзы, сразу захотелось перестать их лить и проглотить свою горечь поглубже.

— А что из-за себя плакать? — она улыбнулась, — Пустоши не прощают жалость к себе. Мне бы тоже, знаешь, сейчас бы поплакать: я нарушила хрупкое перемирие между общинами, ради того, чтобы ты помог моей дочери. Это практически наверняка приведёт к войне, когда люди Дутого Пеликана узнают, кто убил их лидера. Много людей погибнет и прежнего порядка как не бывало! Но я не плачу. Знаешь почему, ангел?

— Почему?

— Потому что такова жизнь и слёзы уже ничего не исправят. Можно бесконечно стонать, ныть и оглядываться назад. Но в конечном итоге жизнь всё равно принудит тебя к действию и выбору. А раз уж это неизбежно, я предпочитаю относиться к этому спокойно и просто делаю, что необходимо. Сейчас вот необходимо собрать что-нибудь полезное для поселения, чтобы добро не пропало зря, — она кивнула в сторону тел, недвусмысленно намекая мне, что и мне бы пора заняться собирательством.