Книга Апокалипсис 1920, страница 42 – Артем Рудик, Вика Вокс

Две недели каторжных выступлений пролетели практически незаметно. Весь вечер и всю ночь я не сходил с помоста, голося и свои стихи, и все те чужие, которые помнил наизусть. Затем, с ломотой в ногах и гадким привкусом гари на языке, я забирался в свою комнату, полнившуюся клопами, и засыпал, чтобы вновь повторить цикл унижения.

Унижения не из-за той гадости и мерзости, что творилась вокруг и происходила со мной тогда, когда сходил со сцены. Нет, это было что-то к чему человек может привыкнуть. Утопить в себе, под чувством долга перед страной и товарищем. Унизительно было то, что в этом месте всё было пропитано той самой атмосферой, что царила во времена правления императора.

К людям здесь относились исключительно потребительски, как к вещам. Их использовали по прихоти и исключительно ради возвышения собственного эго. Из работников этого заведения не пытались выжать выгоду или что-то получить, нет, их использовали, как когда-то использовали холопов, просто для поддержания осознания того, что существуют индивиды второго сорта, которые будут повиноваться тебе просто по праву рождения. Это особое чувство собственности, которое смешано с ощущением собственной исключительности.

Конечно, не все посетители были дворянами. Но от этого становилось ещё более противно. Даже все эти богатые выходцы из крестьян, купечества и прочих сословий, считали, что деньги наделяют их властью над теми, у кого этих денег нет. Они тешили свою порочную гордость, зная, что в "Аду" им позволено вообще всё.

В один день я видел, как один бывший царский офицер, имевший приличное состояние, заплатил лично хозяину баснословную сумму, чтобы прилюдно съесть местную, шанхайскую девушку. И тот дал добро. Ведь в "Аду" можно всё. Мне было невыносимо смотреть на подобное преступление и очень хотелось вмешаться. Но я не мог. Вернее, я испугался.

Меня пугало то, что я не могу вмешаться в процесс тайно, потому что из-за зуба, Морозов наверняка узнал бы о моей самодеятельности. А драться в открытую я просто побоялся. Потому что знал, что мне не победить в одиночку толпу кровожадных гиен. Да и, кроме того, я подставлю под удар, всю нашу операцию.

А потому я просто развернулся и ушёл, чтобы не видеть происходящего. Потому что я не был героем. Да и как быть героем в таком месте? Не в том смысле, что оно действительно своим беззаконием напоминало ад. Нет. Всё дело в том, что здесь, да и, наверное, везде в мире, зло было исключительно банально и просто. Все эти люди, что с восхищением смотрели за кровавой трапезой, мало чем отличались от любых других людей.

Просто само общество сделало их кровожадными, оно позволило им поступать так и дало возможность для того, чтобы кто-то был мясом, а кто-то хищником. И не изменив общество, всех этих монстров было невозможно победить, сколько бы пуль я ни потратил. Потому слова казались мне эффективнее. Они были для меня возможностью рассказать о своих переживаниях и высказать свои боли, касательно окружающего безумия.

Жаль, что их никто не слушал. Потому что вещи не могут сказать ничего вразумительного. Они созданы только для того, чтобы их использовать. А ещё, чтобы смотреть на них, как на декорации. И пока на меня смотрели, я мог, не боясь, говорить всё что хочу, зная, что всё равно не буду услышан и понят. Это общество всё равно бы не восприняло человеческую речь...