Книга Апокалипсис 1920, страница 94 – Артем Рудик, Вика Вокс

В участниках этого колдовского круга я был уверен. Уверен в том, что с ними лучше не связываться. Эти точно будут агрессивны и очень опасны. Ведь чем больше воля, тем более жутким будет отражение сознания в Альчере. Даже если это отражение всего лишь фантом. К сожалению, с одним, очень могущественным призраком, мне предстояло сразиться, чтобы пройти дальше. Потому что точкой соприкосновения является не место, но моё воспоминание о нашей первой с Зефиром встрече.

Его золотую маску я узнаю даже в темноте, что уж говорить о свете яркого костра, который делал блестящий лик несколько зловещим. Будто бы он был золотым демоном-идолом с древнего Урала. Сколько же сил мы тогда потратили, чтобы убрать эту сущность из реальности...

Впрочем, в конкретный момент, я об этом не думал. В моей голове был Зефир и то, что я с неприязнью совершал далеко не в первый раз. И каждый раз, новым оружием. Даже иногда удивляюсь, на что у моих спутников хватает выдумки! В этот раз мне казалось, что даже перезаряжаться не придётся. Столь большие пули точно срубят монстра разом.

Поэтому, с небольшой заминкой, я уверенно поднимаю ствол и совершаю выстрел прямо в маску фантома моего лучшего друга. Та раскалывается, обнажая лицо вовсе не обычного субтильного опоссума. Нет, под маской скрывается мерзкое чудовище, похожее на Кини Гера, легендарного уродливого и кровожадного человекоподобного кволла, на которого я когда-то охотился.

Он как-то истреблял колонистов в Квинсленде, нарушая определённую нормальность нашего мира. И был как раз агрессивным фантомом, чудом выбравшемся из-за Заслона Смерти из чьих-то личных кошмаров. Впрочем, как и всегда, ни длинная уродливая морда, ни неестественно изогнутое тело, ни длинные руки с одним единственным когтем-лезвием, меня не сильно пугали. Скорее было просто мерзко, что в этом чудовище угадывались знакомые мне черты.

Всё сложилось по стандартной схеме: уклонение от удара трёхметровой рукой-цепой, второй выстрел в сердце, взбухавшее снаружи рёберной клетки. Зверь упал на спину. Из его груди бил яркий белый свет, точно из отверстия. Я нагнулся и обеими лапами схватился за края раны с большим усилием открывая её всё больше. Когда места стало достаточно, чтобы я мог проникнуть внутрь, я остановился, перезарядил пистолет и прыгнул в дыру "солдатиком". Следующей остановкой были воспоминания Йозефа.

Мрачный деревянный храм освещался еле горевшими свечами. На улице стучал лёгкий, недобрый дождь. Внутри звучало монотонное, мертвенное пение, что в один голос издавали все присутствующие, кроме меня:

— Раба Божия Анка, прости мя Христа ради, и тебя Господь простит. – все поклонились гробу, стоящему в центре залы, – Раба Божия Анка, егда приидеши к Престолу Божию помолись о мне грешнем, и о тебе помолится Пресвятая Госпожа Богородица. – все снова поклонились, – Раба Божия Анка, благослови мы Христа ради, и тебя Господь благословит. – и отвесили последний поклон.

Поп подзывает меня к себе первым. Я, крестясь двумя пальцами, произношу сквозь зубы заученное:

— Отче, богослови, Христа ради.

Священник кивает и мягко, держа меня за плечо, подводит к гробу. Я смотрю на укутанное в саван и лежащее на еловых иголках, тело собственной матери. Её руки сложены на груди. Там же лежит икона. Я должен был поцеловать её в самый угол. Должен был. Обязан. Так велит старообрядческая традиция. Так я могу помочь упокоиться душе матери. По крайней мере, так считали в общине.