Книга Комната без хороших людей, страница 111 – Артем Рудик

Иль от курева выхаркнешь потроха.

Ты трясёшься от одного шороха

И от пули, что в этот раз мимо.

И ты мнишь, что наследник ты Рима,

Иль империй, что были древней,

Но ты сын столь глухих деревень,

Что и гордость становится милой.

Обезьяной рождён «царь зверей»

И рабом городских суеверий.

Ты живёшь на просторах киммерий.

Как умрёшь? Разнесёт суховей.

Я читал тебе Хлебникова вечером,

И вязкой патокой засохло время.

Наше болезненное племя

Лишь только Ладомир подлечивал.

И строки быстрым гомоном неслись.

Родной язык казался прозой покалеченным.

Но, кажется, с ним сделать, в общем, нечего,

Из слов точила мускусная слизь.

Из слов тут возводили замок,

И шпиль его ушёл куда-то ввысь.

Мы боремся с осадой душных рамок,

Но почему-то снова им сдались.

И тело исказил узор из ранок,

И в черепе волчица заскреблась.

Что нам все козни умных самок,

Когда взрастала наша власть?

Пока нож сух, не разевал бы пасть.

И что, что в этом городе одни?

Пока горят здесь яркие костры,

Я буду жечь и танцеваться всласть.

Пока горят огни Москвы,

Пока Парижа улицы краснеют,

Пока кроваво знамя веет,

Я верю в мёртвые мечты!

Терпкая полынь и тёмный вечер.

Я лежал. Кровавый апельсин

Сиротливо кровью тёк, как сын

Богов, что в битве покалечен.

Волкобоя вкус на языке,

Чтоб проверить, где пределы сил.

Оборотень кается в грехе.

Оборотень сам себе не мил.

Все дороги также идут в Рим,

Ну а я всё так же в лес петляю.

Ты скажи мне, милый серафим,

Встречу я того, кто меня знает?

В моём мире есть только полынь

Из родного северного края,

Что меня прекрасно понимает,

Что она мне – этот чёртов мир.

Я как яд, её в себя впитаю.

Я сотру ей все черты лица.

Чтобы снова не дожить до мая.

Чтобы снова отравлять сердца.

Воля к власти. Красные слова.

Расплачусь хвалёными деньгами,

Чтобы вновь поставить у стола

Томик тех, кого сочту друзьями.

Пусть они всё скажут за меня.

Ибо я наполнен только потрохами,

Первородное яблоко червями

И всем тем, что не взяла земля.

Пусть. Они всё знают сами.

Пусть. Наверно, всё не зря,

Что вершится высшими умами,

До которых не достану я.

Их, как я, никто не понимает.

Ведь они мне – первая семья.

Я к ним нежность сильную питаю,

Пусть нас разделяют и века.

Пусть. Я не боюсь разлуки.

Одиночество есть общая судьба.

Я их нежные представлю руки.

Пусть представят что-то от меня.

Пусть оценят, поглядев с небес,

Куда это унесёт река.

Пусть посмотрят на мой тёмный лес,

Усмехнувшись тихо, про себя.

Ах, куда? Куда же я залез?

Я спрошу вдруг под конец стиха.

Коль похожие я нацепил меха,

Значит, мне положен тот же крест?

Пора прощания с империями века:

Орёл кровавый подлетает ввысь.

Конец для диктатуры человека:

Где танк стоял, там нынче скачет рысь.

Я этот вид упрячу в полость века,

Чтоб видеть мог даже закрытый глаз.

Под «Вальс с Матильдой», в стиле лунных фаз,

Я круг пройду, не поменявшись к лету.

Я сдался. Всё – как в первый раз.

Изменит ли меня крушенье света

Иль всё как встарь? И остриё стилета

В груди моей всё же прорежет лаз?

Я задаю вопросы мертвецов

Своим неумирающим друзьям.

Кто-то уйдёт навечно в землю снов,

Ведь всё здесь возвращается к корням,

К истокам, к чёрным алтарям —

В них кровью впитаны основы всех основ.

В основах этих – сокровенный страх

Десертом стать на ужине богов:

Чтоб ели гости, будто второпях,

Впитавши яд моих холодных слов.

Я крови вкус почую на губах

В день, когда снова зацветёт овёс:

Я так силён в борьбе на языках,

Что мой уж стал оружием всерьёз.

И разговор, что драка на ножах,

Им раны я смертельные нанёс,

Что кровоточат будто в первый раз,

Краснея, как бутоны роз.