Книга В Рождество звезды светят ярче, страница 95 – Софи Жомен

— Опять ты наготовила лазанью на целый полк, mamma! Когда будет готово?

— Минут через десять.

— Вот и хорошо, успеем выпить по аперитиву. Хлоя, накрой, пожалуйста, на стол. Нас пятеро. Я тем временем откупорю бутылочку розового.

Племянница одержала скромную победу, но ей хватает ума не ликовать. Она подскакивает к буфету и достает тарелки. Агата идет в чулан, служащий еще и винным погребом, и выбирает бутылку. К ней подходит мать.

— Агата, – шепчет она дочери, – ты не обязана. Мы с твоим отцом можем забрать Валерию и уехать.

Агата пожимает плечами. Вот уже два дня после сердечного приступа у Максимилиана она не перестает удивляться собственной чувствительности и боязливости. Так сильно на нее подействовала беда с электротехником, оказавшимся в шаге от смерти. Она испугалась и за собственных родителей, его ровесников. Эти вечером ей хочется провести с ними, и ей все равно, если Хлоя и Валерия сочтут это ее слабостью, отступлением.

После аперитива начинается ужин, за которым все, включая Хлою, разыгрывают умиротворенность. Все, кроме Валерии. Старшая сестра глядит угрюмо, губы размыкает, только чтобы выпить один за другим три бокала вина. Отцу приходится убрать бутылку подальше от дочери.

Ложка дегтя портит бочку меда… При всех стараниях родителей, Хлои и самой Агаты придать ужину хотя бы видимость дружной семейной трапезы враждебность и сварливость Валерии вконец портят ее сестре настроение.

Та делает вывод, что старалась сколько могла. Даже в этот вечер, при всей усталости, помехах, истрепанных нервах, после того как у нее на глазах чуть не умер ее коллега, ей хватило сил протянуть сестре руку, хотя ничто ее к этому не принуждало. И в очередной раз ответом на ее протянутую руку служит надменность сестры, равносильная презрению. С нее довольно.

Она со звоном бросает на стол вилку, отодвигает свою тарелку.

— Что ж, сожалею, но так дальше нельзя. Mamma, твоя лазанья – объедение, но у меня пропал аппетит. Хватит, каждый раз кто-то старается, а кто-то только и может, что портить другим существование и таскать каштаны из огня.

Агата сама поражена своей резкостью. Никто за столом не смеет шелохнуться.

— Полагаю, тот, кто портит другим существование, это я? – цедит Валерия.

— А ты как думаешь, сестрица? Нет, серьезно, я – сама выдержка после этих невыносимых дней, если предлагаю тебе остаться ужинать, просто чтобы Хлоя могла побыть с тобой подольше, хотя известно, что ты вытворяешь у меня за спиной!

— Агата, – бормочет Роза искаженным от волнения голосом, – что ты такое говоришь? Подумай о Хлое…

Но Валерия не намерена сдерживаться, оказывается, она весь вечер терпела, чтобы сейчас дать волю своему гневу.

— Неужели? Я что-то вытворяю у тебя за спиной? Тогда объясни мне, образцовая сестренка, почему социальной службе опять понадобилось со мной встретиться, якобы чтобы дополнить информацию? Каких гадостей ты им обо мне наплела?

— Что?!

Агата задыхается от возмущения. Как она смеет? Это же она сама обратилась к социальной службе! Ей хочется плеснуть в лицо сестре вином.

Роза Мурано поднимается из-за стола, встает за спиной у Хлои и кладет руки на плечи внучке, как будто хочет защитить ее от читающейся в ее глазах душевной боли.

— Агата, Валерия, ради бога! – умоляет она. – Не при малышке, mio Dio^[22]!