Книга Да здравствует жизнь!, страница 48 – Софи Жомен

— Лгунишка! Еще два часа назад ты говорила совсем другое. Не беспокойся, никто на тебя не смотрит, давай, – настаивает Фран, обмакивая кусок хлеба в уэлш.

С вилки капает жирный соус… Я исподтишка оглядываюсь по сторонам и решаюсь съесть кусочек потжевлеша. Это белое куриное мясо в желе, меня же не осудят за куриное мясо в желе, правда?

Боже, как же я напряжена!

— Ты не хочешь послать этот миф куда подальше? Ну, о том, что толстые – просто жрут много и без разбора и потому толстые? – спрашивает Фран, у которой с аппетитом все в порядке.

Я не отвечаю. Я жую.

— Не говоря уже о том, что толстый, постоянно жующий в ресторане салат, – довольно странное зрелище. На него смотрят с жалостью, но поверь мне, лучше, чтобы нам завидовали, а не жалели нас. К тому же, как говорил старина Дэниэл Кливер в «Бриджит Джонс», мужчины любят толстые задницы, чтобы было куда пристроить велосипед или поставить кружку пива!

Я теряю дар речи. Хелен Филдинг что, действительно вложила эту реплику в его уста?

В эту минуту появляется хозяин с салатницей, полной картошки фри. Сидящая за соседним столиком женщина приветливо нам улыбается. Похоже, она все слышала: и про толстых, и про велосипед, и все остальное. Какой стыд…

— Вот увидите, картошка – потрясающая! – сообщает она. – Мы заказывали ее два раза.

— Верно, с телятиной, – отвечает хозяин. – Знаете, за смену мы чистим около десяти килограммов вручную. Ну-ка попробуйте и скажите свое мнение.

Я из вежливости беру кусочек. О, черт! Это лучшая картошка фри в моей жизни!

— Объедение…

— Добавьте к ней рагу, а потом расскажете о своем впечатлении, – подбадривает меня хозяин. – И предупреждаю вас – на тарелке ничего не оставлять, иначе моя жена очень рассердится! Она терпеть не может переводить продукты зря!

И, сделав это предупреждение с самым серьезным видом, он уходит. Фран поджимает губы и с напускной строгостью добавляет:

— Слышала, что сказал хозяин?

Я показываю ей язык, как девчонка, и смотрю на приветливое семейство рядом с нами. Они заняты своим десертом, совершенно не интересуясь тем, что едим мы; я смотрю на свою тарелку, в которой листья салата грустно соседствуют с помидорами черри, и сдаюсь.

Я сдаюсь, и это хорошо.

Даже восхитительно.

Лучше и быть не может.

У людей на Севере солнца нет,

зато оно есть в сердце, ля-ля-ля!

Кто вообще написал эту чушь?

Еще даже не полдень, а уже тридцать два градуса, и на небе ни облачка. Я сразу объявляю Фран, что мои распухшие лодыжки не выдержат такого обращения. Если жара не спадет, то меньше чем через час они просто лопнут, как воздушные шарики, и лоскуты моей плоти окажутся раскиданы по кожаным сиденьям.

И подумать только, еще вчера здесь лило как из ведра… Невозможно, чтобы климат до такой степени испортился, просто черт знает что!

— На побережье всегда ветрено, не волнуйся, – успокаивает меня Фран, улыбаясь. – Будем в Амблетёзе через пятнадцать минут. К тому же, если наденешь что-нибудь полегче, тебе станет лучше.

Не знаю. Мне не хочется переодеваться в шорты. Я надела льняные брюки и хлопчатобумажную футболку с рукавами три четверти. Да, мне жарко, зато я не вижу своих жиров. Сегодня желания смотреть на них у меня нет.

Мы тащимся по Опаловому берегу. Как две улитки-неврастенички, просто чтобы полюбоваться видом. Сто километров мелкого песочка; чайки с криками разрезают небо; известняковые скалы и холмистые зеленые луга открывают вид на Ла-Манш. Надо признать, что и в жару, и в дождь пейзажам Северной Франции может позавидовать весь остальной мир. Я почти забыла о том, что плохо спала, что мои лодыжки распухли и что у меня отвратительное настроение. Сегодня один из таких дней, когда мне кажется, что я – самая уродливая женщина на свете; одежда, что еще вчера мне шла, словно говорит, что это лишь иллюзия и смотреть на меня по-прежнему противно. Сжав зубы, я встаю перед зеркалом и пытаюсь немного накраситься, уложить сильно отросшие волосы, но не выдерживаю и иду обедать. Но съесть мне почти ничего не удается, потому что я ожидаю прихода месячных, и живот у меня пучит.