Книга Рождество в Голливуде, или Лучшая роль в моей жизни, страница 59 – Синтия Кафка

Силой всучив мне бокал вина и гренок, Мари-Лу хлопает в ладоши, требуя всеобщего внимания. Гул голосов постепенно стихает, и у меня сжимается сердце. Я поднимаюсь на шаткую эстраду, обвожу взглядом аудиторию. Мою публику, особенно семью в широком смысле слова. Людей, которых я знаю с детства. Тех, кто не ржет, произнося фамилию Плюк, потому что они сами ее носят или так зовут их друзей с фермы в конце дороги.

— Спасибо всем за эту дискотеку в честь моего возвращения! Однако я хочу проявить скромность – что, как всем вам известно, не является моей сильной стороной, – и сказать, что ничего подобного не заслуживаю. Я сбежала, не дав остыть пепелищу на месте риги Бийо. Нужно было остаться, попросить прощения, не покидать получивший пробоину корабль и исправить сделанные ошибки вместе с вами. С детства у меня было одно-единственное желание: стать звездой и оказаться как можно дальше от деревни. Пришлось пережить невероятные приключения на другом конце света, чтобы понять одну вещь. Я могу улететь на Плутон, изменить фамилию, использовать подручные средства, чтобы стать другой, кое-что не изменится никогда: мои корни, основа, фундамент. Все находится здесь, с вами. Это ферма моих родителей, печенье с корицей бабули Жаклин, тракторы Жеральда, наши с Жилем или Малу глупые выходки, ежедневная шутка Микаэля насчет моего носа и даже «прическа» дяди Мориса. Все это помогло мне стать собой и поможет развиваться в будущем. Мне было стыдно жить здесь, но я быстро поняла, что должна не стесняться, а гордиться.

Не знаю, что готовит мне будущее и покажут ли меня однажды в новостях по поводу чего-нибудь… положительного, а не похищения человека, но в одном я уверена. В любви к вам, и это чувство неизменно.

Раздались крики «Ур-р-ра!» Я спустилась по ступенькам, с трудом сдерживая слезы, и меня тут же окружили братья, сестры, родители, бабушка, дядья и тетки, как будто решили задушить в объятиях размера XXL. Краем глаза я увидела, как дядя Морис снова наливает себе вина – в этом мире ничего не меняется! Родственники улыбаются, кто-то успел прослезиться, брат чмокает меня, мама гладит по щеке, я даже спокойно переношу финт Микаэля с моим носом и даю ему дружеский подзатыльник. Я дома, у меня есть свое место в этой семье, и я спрашиваю себя, почему так часто в этом сомневалась.

При мысли о Крисе, Тельме и Кэсси щемит сердце, но я уверена, что возвратиться в Пти-Буа было правильным решением. Я повзрослела.

— Мы можем поговорить, Элли?

Я оборачиваюсь и вижу Жиля. Мы идем к каменной скамье, где впервые поцеловались. Жилю неловко, он не садится, а я устраиваюсь поудобнее. Проходят секунды, а мы не решаемся произнести ни слова. Часы на церковной колокольне отзванивают половину десятого вечера – как всегда на семь минут раньше, – и мы вздрагиваем.

— Видишь, здесь тоже есть напряжение момента и сильные страхи, – шутит Жиль, но голос звучит не весело, а натужно.

— Жиль, я…

— Нет, подожди, Элеонор. Я хотел сказать, что твоя речь меня очень растрогала. И мне нужно извиниться. В пожаре была виновата не только ты. И я бы хотел… Как ты считаешь, мы могли бы начать все сначала, как раньше, без давления и громких заявлений? Мне тебя не хватает. Какое-то время я был в ярости, а когда появился этот американский репортер, разозлился еще сильнее. Потом, когда он убрался, подумал: «Вот, это настоящая Элли. Никто ее не переделает!» Ты и правда такая – вляпываешься в проблемы, а потом сама выскребаешься.