Книга Со смертью нас разделяют слезы, страница 38 – Ао Морита

— На светофоре направо, – вдруг велела Хосино, и я судорожно дернул руль.

Пассажирка то качалась на багажнике, нарушая хлипкое равновесие, то смешливо хлопала меня по спине и вообще явно веселилась. Но и я не остался в долгу: под конец тоже рассмеялся, когда выбрал дорожку с приличным спуском.

Хосино только захихикала еще пуще и снова хлопнула меня по спине.

— Остановите, пожалуйста! – попросила она, как будто обращалась к таксисту, и я зажал тормоза. По инерции пассажирку бросило прямиком мне на спину, и она еле слышно ойкнула.

Наконец я посмотрел, куда мы приехали, и обнаружил перед собой изящное здание. Кажется, художественная галерея.

— Сегодня заседание кружка пройдет тут! – пояснила Хосино, потирая ушибленный нос.

Здесь проходила выставка какого-то знаменитого художника, и подруга непременно хотела меня сюда отвезти. Впрочем, еще кто кого отвез…

— Некоторые люди плачут от красоты. Вдруг ты тоже из таких? Я решила перепробовать все средства!

Я в самом деле ни разу в жизни не ходил в галереи, но сильно сомневался, что изобразительное искусство способно растрогать меня до слез. Такого больше ждешь от плаксы вроде Хосино или большого поклонника творчества конкретного мастера.

Билеты нам продали со школьной скидкой, но таланта художника я, конечно же, совершенно не оценил. Да и среди остальных посетителей никто не плакал, и даже Хосино, явно далекая от мира искусства, просто с открытым ртом смотрела на изображение женщины, читающей письмо у окна.

— По-моему, вот эта очень красивая! – радостно воскликнула она, указывая на даму европейского вида в средневековых одеждах.

— Мм? Угу, да, ничего.

Я согласился, что нарисовано красиво, но мне казалось, что так нарисует любой, кто достиг в своем ремесле определенного мастерства, поэтому ее восторга не разделял.

Мы еще долго бродили по сумрачным залам и разглядывали развешанные по стенам полотна. Хосино каждое разглядывала так внимательно, что я опасался, как бы она не пробуравила взглядом дырку. И все же по недоуменному наклону головы чувствовалось, что она тоже не разбирается в живописи. Это, правда, не мешало ей подолгу зависать у каждого экспоната. Но вот наконец показался и выход.

— Хорошо иногда прикоснуться к искусству! – довольно промурлыкала она, когда мы покинули выставку.

Сегодня даже плаксу Хосино ничего не тронуло до слез, и в целом чувствовалось, что выставка не произвела на нее глубокого впечатления. Я впервые обнаружил, что и Хосино бывает обыкновенным человеком. Мы как будто стали немного ближе.

Только жаль, что сегодня я не дал ей выплакаться. С этими мыслями мы вышли из здания. Снаружи уже сгущались сумерки и зажигались фонари.

— Ой. Мама звонит, я на минутку, – предупредила вдруг Хосино и отошла на пару шагов.

Мне невольно вспомнился разговор с Момокой. Сэмпай сказала, что после гибели старшей дочери мать Хосино тронулась умом и даже пожелала оставшейся дочери смерти. Я изо всех сил напряг слух, чтобы понять, какие у них отношения сейчас.

— Да знаю я. Скоро буду, – тихим и напряженным, каким я его никогда не слышал в школе, голосом огрызнулась Хосино и сразу же повесила трубку.

Когда она снова ко мне обернулась, то выглядела непривычно мрачной и подавленной. Кажется, их отношения ничуть не наладились.