Книга Искупление, страница 150 – Элизабет фон Арним

Они были у себя в номере, готовились ко сну (вернее – готовилась Рут, а Алек уже лежал в постели). Он сел: худой, костистый, жаждущий мести, с длинной бородой, свисавшей на грудь, к чему жена давно привыкла, – и вдруг начал высказывать все, что думает о ее поведении в последние дни. И Рут слушала: бледная как мел, ибо то, чего она больше всего боялась, хоть и не верила до конца, что такое возможно, все же случилось, – слушала терпеливо, с любовью, потому что знала: обильная еда и шампанское лишь поддали жару, а главная причина его яростной вспышки – Милли. Да, Милли, сказала себе Рут, одна Милли виновата в том, что после сорока с лишним лет безоблачного семейного счастья Алек так резко разговаривает со своей женой. Она назвала его тон резким, но на самом деле, что греха таить, Алек просто рычал на нее.

— Я боялась, что это случится, дорогой, – мягко произнесла Рут, когда, не встретив отпора с ее стороны, Алек наконец замолчал, хотя гнев его тлел, готовый вспыхнуть в любую минуту.

Желая помочь ему вновь стать собой и вернуть своего прежнего, дорогого, славного Алека, Рут нежно заверила его, что он просто неважно себя чувствует и сам на себя не похож, в нем говорит не ее муж, а гадкое шампанское. В действительности ей хотелось сказать: «Это все проклятая Милли», – но упоминание о шампанском показалось Рут более тактичным, вдобавок появилось оно из-за Милли, так что, хоть и косвенно, была виновата во всем она.

В ответ на это Алек снова взорвался, заявив, что никогда в жизни не чувствовал себя лучше и давно не был так похож на себя, а высказал ей свое недовольство вовсе не под действием шампанского, а из-за ее несносного поведения.

— Спасибо, я совершенно здоров, и с головой у меня все в порядке, – громко и свирепо объявил он с постели.

— Так все, у кого разум капельку отравлен, и думают, дорогой, – успокаивающе проговорила Рут. – Утром тебе станет лучше. Попробуй заснуть – это поможет.

Да не желал Алек спать! Ему нужна достойная спутница жизни, которая вела бы себя как подобает. «Попробуй заснуть» – разве так разговаривают с мужчиной, у которого есть все основания для недовольства? Его принимают за идиота, ребенка или смертельно больного?

Вне себя от ярости, Алек спросил Рут, кем она его считает, и та, бледная, но неизменно ласковая и терпеливая, сказала, заплетая жидкую косицу:

— Тише, дорогой, не надо нервничать. Просто постарайся уснуть: утром, когда придешь в себя, мы все обсудим.

— Если ты надеешься заткнуть мне рот… – в бешенстве начал Алек.

— Тише, милый, я хочу помолиться, – перебила его Рут и смиренно опустилась на колени перед кроватью.

— Ладно, делай что хочешь, только не вздумай молиться за меня! – взревел Алек.

— Ах, дорогой, – укоризненно покачала она головой, оказавшейся вровень с кроватью, и печально посмотрела на мужа поверх стеганого покрывала. – Ты не можешь мне помешать.

Она закрыла глаза, молитвенно сложила руки и сразу стала недоступной: не мог же Алек продолжать ссору с молящейся женщиной. Все, что ему оставалось, – от бессилия дергать себя за бороду.

Когда Нора, жена Джорджа, бывала в приподнятом настроении, то имела обыкновение говорить той из невесток, которая оказывалась поблизости, что у нее нет времени на разговоры с замшелыми ископаемыми, отставшими от жизни. Подобные колкости отталкивали невесток, как и вообще многое отталкивало в Норе. Все сходились на том, что она совершенно непохожа на леди. К примеру, она любила поесть и выпить, и мало того, откровенно признавалась в этом, а ее замечания о плотской любви, которые, несмотря на бдительное наблюдение, иногда все же прорывались в разговорах, следовало немедленно пресекать, да и все ее отношение к плотской и материальной сторонам жизни было огорчительно непристойным. Крайне неприятно говорить такое о своей родственнице, но Нора, казалось, смаковала свои вызывающие реплики. Бесспорно, эта женщина была, мягко говоря, вульгарной, а некоторые дамы семейства пошли еще дальше, прямо называя ее отвратительно грубой. А вот про ее мужа говорили «бедный Джордж».