Книга Непригодные, страница 139 – Кира Коэн

Постепенно я перестаю различать их, всё становится похоже на статику, монотонное шипение где-то там, на периферии, всё дальше и дальше… Посуда звенит, молодые люди легко и грациозно, точно в танце, хлопочут с тарелками, а я всё гляжу на этих устриц на льду и коктейль из креветок, на канапе из лосося и икры, на мини-тарты с лобстером, на крабовый суп — и в горле встаёт огромный ком, а глаза начинает щипать.

Тайлер пихает меня локтем. Он всё понимает и смотрит с недоумением, с немым вопросом, пока я бездумно крошу в пальцах одинокую хлебную палочку. И что мне ему сказать? Я сама не понимаю до конца, что это: шутка, наказание или просто апофеоз безразличия. Однако, не успеваю об этом подумать, как всё становится ещё хуже — видимо, темы для увлекательных бесед подошли к концу, потому что остальные ни с того ни с сего решают переключить на нас внимание. В момент наступившего молчания, которое тут, похоже, никто не способен выносить, отец, даже не повернув головы, вдруг произносит:

— Значит, Тайлер, верно? Так, чем ты занимаешься, Тайлер?

Тот аж едой давится. Я буквально кожей чувствую его смятение. Кажется, мы оба наивно понадеялись остаться невидимками до конца вечера.

Что ж, нужно исправлять свои косяки. Я готовлюсь принять удар на себя, на ходу придумываю, как избежать упоминания компьютерных игр, но Тайлер меня опережает.

— Инженер эксплуатации информационных систем, — откашлявшись, выдаёт он так уверенно, что ненадолго все вновь замолкают.

Мама оживляется первой и, с нарочито задумчивым видом разглядывая пузырьки в бокале с шампанским, томно, будто ей не особо и интересно, тянет:

— Инженер, как… на фабрике? Или стройке?

— Айтишник, мам! Он айтишник, так понятнее? — взрываюсь я, сытая по горло намёками, завуалированной враждебностью и прочими радостями светской болтовни, а она только того и ждала.

— Не обязательно отвечать в таком тоне. Я всего лишь не расслышала, — показательно отвернувшись, сухо выдаёт она.

Отец же молчит, так и не оторвав глаз от своей тарелки. Я замечаю только слабый кивок. По его эмоциональным стандартам это будто бы даже хороший знак, хотя попробуй, разбери, конечно…

— А что насчёт тебя, дорогая? — елейно улыбается мать Уильяма, и все взгляды вдруг устремляются ко мне.

Вот же дерьмо!

— Виктория нам ничего не рассказывала. Ты была на её выступлении? Не видела тебя среди гостей… О, было сказочно! У твоей сестры настоящий талант! А чем занимаешься ты?

Меня прибивает на месте, не могу шелохнуться. Оглядываюсь, как загнанный зверь, судорожно подбираю слова, но те будто напрочь вылетели из головы, все разом, а язык отказывается шевелиться в пересохшем рту.

— Ничем она не занимается, — охотно отвечает за меня Тори.

— У меня есть работа.

— Ну да, развлекаться в клубах и в соцсетях сидеть, — продолжает с каменным лицом язвить она.

— «Связи с общественностью» подразумевают некоторую вовлечённость в… — бормочу я, но не узнаю и едва слышу собственный голос. Его заглушает пульс, бешено стучащий в ушах.

— Если носиться по вечеринкам с кучкой бездарей, считающих себя новыми знаменитостями, можно назвать настоящей работой — пожалуйста, утешай себя этим.

— Виктория, — одёргивает мама. Та морщит нос, беззвучно фыркает, но это её праздник, и, вместо того чтобы заткнуть рот глотком игристого, она продолжает: